Архив рубрики: Немного художественной прозы

ВСТАТЬ НА ПЕРЕКРЕСТКЕ

« — Ну, что теперь делать, говори! – спросил он, вдруг подняв голову и с безобразно искаженным от отчаяния лицом смотря на нее.

— Что делать! – воскликнула она, вдруг вскочив с места, и глаза ее, доселе полные слез, вдруг засверкали. – Встань! Поди сейчас сию же минуту, стань на перекрестке, поклонись, поцелуй сначала землю, которую ты осквернил, а потом поклонись всему свету, на все четыре стороны, и скажи всем, вслух: «Я убил!» Тогда Бог опять тебе жизни пошлет. Пойдешь? Пойдешь? – спрашивала она его, вся дрожа, точно в припадке, схватив его за обе руки, крепко стиснув их в своих руках и смотря на него огневым взглядом».

Федор Достоевский «Преступление и наказание».

Эффект бабочки

Говорят, взмах крыла бабочки в Австралии может повлечь землетрясение в Патагонской пустыне Южной Америки.

Возможно.

Великий Анри Пуанкаре, теорему которого доказал блистательный Перельман, как-то утверждал, — «небольшие различия в начальных условиях порождают огромные различия в конечном явлении. Предсказание становится невозможным».

Отвечаю: может быть.

Гениальный Рей Брэдбери своим «И грянул гром» продолжал настаивать: «Раздавите ногой мышь — это будет равносильно землетрясению, которое исказит облик всей Земли, в корне изменит наши судьбы. Может быть, Рим не появится на своих семи холмах. Европа навсегда останется глухим лесом, только в Азии расцветёт пышная жизнь. Наступите на мышь — и вы оставите на Вечности вмятину величиной с Великий Каньон. Не будет королевы Елизаветы, Вашингтон не перейдёт Делавер. Соединенные Штаты вообще не появятся. Так что будьте осторожны. Держитесь тропы. Никогда не сходите с неё!».

Спрашиваю: где же доказательства?

— А как же теория американского математика и основоположника эффекта бабочки Э́дварда Ло́ренца? Он предположил, что небольшие изменения в начальных условиях динамических систем, например, атмосферы, могут привести к значительным и часто неожиданным последствиям.

— Это всего лишь красивая теория и не более. А на практике? — продолжаю мучить оппонентов.

Некоторые не успокаиваются.

— Посмотрите «Оксфордские убийства», где вскользь брошенная фраза изменяет всё понимание происходящего, и «Взмах крыла мотылька», в котором причиной глобальных изменений служат, казалось бы, совершенно незначительные вещи: случайно услышанное слово, белый камушек, кусочек печенья и многое другое. Разве эти фильмы вас не убеждают?!

— Нет! — возражаю этим некоторым. — Не убеждают! Два раза смотрел и не убедился!

— ?!

— Не убедительно! — продолжаю настаивать. — Прямых же доказательств нет! Очень трудно поверить в то, что какой-то мотылек, в Австралии, взмахнув крылышками, способен совершить землетрясение? Где? В Патагонской пустыне? В Южной Америке?

Моя личность все-таки требует прямых доказательств.

Говорят еще, что произнесенное слово влечет за собой больше, чем землетрясение.

С этим соглашусь сразу же и безоговорочно. Потому что это именно так!

Слово меняет судьбу человека!

Доказательства? Извольте.

Но прежде чем их привести, должен предупредить. Они предназначены для тех, кто не поверил с первого слова. Поверившему доказательства не нужны, он верит — и точка. В этом случае рекомендую: закрыть книгу, засунуть в самый дальний ящик и не вытаскивать ни при каких обстоятельствах. А вот не поверившему — милости просим. Читайте.

Теперь о доказательствах.

Во-первых, сказано — «Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог».

Во-вторых (из жизни). Супруга моя, несравненная Маруся, под страхом неминуемой казни, потребовала от меня держать в полной тайне известие о беременности своей дочери. Почему? Слово, произнесенное вслух, влечет за собою изменение динамической системы (судьба — самая динамическая система!). Поэтому я молчал, как рыба в воде, в результате чего Дарёна благополучно разрешилась от бремени.

И, наконец, основное доказательство (последнее!).

История первая.

Он обладал достаточно редким для нашего времени именем — Герман. Всю свою взрослую жизнь он ходил в море на судах дальнего плавания. За отсутствием специального образования работал на камбузе.

Внешность Германа, в отличие от имени, была вполне обычной, но приятной во всех отношениях: пышная шевелюра, подбородок с ямочкой посредине, глубоко посаженные глаза, густые брови и, наконец, стройная фигура, соответствующая общепринятым признакам особи мужского пола (широкие плечи, мускулистые руки и развитая грудная клетка).

И вот наш моряк после шестимесячного плавания в океанах, не обременный супружескими узами и потомством, сошел на берег.

Лето в 1997 году выдалось особенно жарким.

На следующий день после прихода из рейса, в три часа пополудни, когда температура окружающего воздуха достигла степени невыносимости, Герман бодрой походкой двигался по Пушкинской улице, имея намерение после длительного пребывания в морской пустыне посетить долгожданные оазисы внеземного блаженства. Райских мест в городе было предостаточно, поэтому Герман не торопился.

Тяжесть бумажника в левом заднем кармане брюк придавала нашему путнику уверенность и чувство собственного достоинства, поэтому он с удовольствием разглядывал молоденьких девушек, автомобили и вывески различных увеселительных заведений. Изможденное воздержанием, крепкое тело моряка жаждало жизни, движений и любви.

Наконец поиски прекратились. Герман остановился и, спустившись по ступенькам, через мгновение оказался в полумраке, где струи охлажденного воздуха и негромкая музыка располагали к столь желанному отдыху. Сняв темные очки и немного освоившись в темноте, Герман нашел, что обстановка чрезвычайно ему нравится, ведь в баре присутствовали дамы(!). Последнее обстоятельство его взволновало и привело в наилучшее расположение духа.

Устроившись в кресле и дожидаясь официанта, Герман с любопытством начал осматривать присутствующих. Яркую блондинку он приметил сразу. Небесное создание сидело недалеко от него чуть наискосок. Заметив заинтересованный взгляд, девушка распрямила плечи и слегка напряглась, как будто приготовилась к прыжку.

Через некоторое время других девушек в баре Герман перестал замечать, он был полностью поглощен красотой блондинки. Когда наш морячок наконец-то вкусил обжигающий коктейль под названием «Оргазм души», красотка перешла в статус обольстительной и предстала перед ним как само искушение и соблазн. Искушение носило длинные и прямые белокурые волосы, имело пухлые капризные губки в яркой помаде и обладало безупречным цветом лица. Обрамленные густо накрашенными ресницами, светлые глаза незнакомки излучали скромность и стеснительность.

— Выглядит очень пристойно, гламурненько, — оценил Герман объект своего внимания.

Юбка апельсинового цвета, как магнит, продолжала притягивать его взгляд. Она была такой короткой, что «русалке» приходилось, вставая, каждый раз одергивать её вниз. Правда, не всегда, потому как, чувствуя его интерес, один раз и не … одернула.

— Ах, эти ножки! — томился изголодавшийся камбузник, испытывая вожделение и украдкой посматривая на предмет своего внимания в ярко-красных босоножках.

Спазмы страстного влечения продолжали мучить владельца редкого имени, ибо небожительница всем своим видом олицетворяла и воплощала в жизнь образ, который в грезах частенько посещал его в минуты отдыха после вахты.

— Куколка! – продолжал мечтать вожделенец, обдумывая способ знакомства. Вскоре событие состоялось (узелок был завязан).

— Герман! — произнес он с многозначительным видом, слегка картавя. «Мечта», будучи приятно удивленной, слегка зарделась от удовольствия, имя страшно ей понравилось. Продолжилось знакомство также красиво, как и началось. Сначала совместные прогулки, провожания до подъезда, потом робкие поцелуи, потом поцелуи становились все страстней и страстней.

Блондинку звали Анной, работала она медсестрой в одной из районных поликлиник города и проживала вместе с матерью в двухкомнатной квартире. Семьи и детей блондинка не имела, поэтому почти каждый день решала самую неотложную (с учетом возраста) для себя задачу — обустройство личной жизни. Внешность и фигура Анны действительно были безукоризненными, поэтому Герману казалось: возлюбленная моложе его примерно лет на десять, если не больше. Такая разница в возрасте Германа очень устраивала и, надо полагать, составляла особый предмет гордости. Анна не спешила разубеждать избранника своего сердца и показывать свой паспорт (в графе «год рождения» имелась запись – 1968).

Вскоре наш герой ушел в очередной рейс. Когда возвратился через три месяца, в один прекрасный и романтический вечер ему очень не хотелось уходить от возлюбленной, поэтому он признался в вечной любви и не ушел. Так и остался в квартире. Прошло еще два месяца, как Анна вдруг объявила: она беременна и надо что-то решать. Что именно, не сказала, но моряк вопрос понял правильно, или он женится, или … как?

Как поступить, Герман не знал, поэтому сказал «да». Заявление о регистрации брака решили подать через месяц. Но через месяц наш страстотерпец по фамилии Прилиженко внезапно совершил открытие: с Анной он не может связать свою судьбу. Никак! Причем осознал эту невозможность настолько реально, что другое решение исключалось.

Позже выяснилось, «сказка» начала требовать денег, и с каждый разом все больше и настойчивее. Вскоре Герман с удивлением для самого себя обнаружил: «мечта» превратилась в полное разочарование, а страстная любовь — во взаимную ненависть. Красота ее померкла, характер оказался вздорным, а натура — злобной и агрессивной. Но все это оказалось мелочью по сравнению с тем, что обнаружилось примерно через четыре месяца совместного проживания. Ночью с Анной произошел эпилептический припадок. Пришлось вызывать «скорую». О припадках Герман, конечно, не знал и не догадывался. Поэтому выражение лица, с которым он наблюдал судороги и пену в уголках губ, и чувствовал запах (она обмочилась), можно выразить только одним предельно коротким словом – шок!

Не придумав ничего лучшего, Герман решил убежать. Побег для него труда не составил. Для этого требовалось только одно — уйти в очередной рейс. Анна была на четвертом месяце беременности, когда Герман, оставшись один в квартире, спешно собрал свои вещи, закрыл входную дверь, подложив ключи под коврик у порога, и был таков. В каюте Герман швырнул сумки на койку и с облегчением улыбнулся. Все тягостные мысли, сомнения и раздумья остались на берегу. Через минуту, раскладывая вещи, он уже насвистывал веселенький мотивчик: «а нам все равно».

История вторая.

Рейс был недолгим, всего три месяца. Сойдя на берег, Герман с Анной больше не виделся, встреч избегал, на телефонные звонки не отвечал. В скором времени Анна родила мальчика, при регистрации в свидетельстве о рождении она записала: Шальнов Олег Германович.

Через некоторое время Герман познакомился с Викторией. Признание в вечной любви не заставило себя долго ждать. После нескольких встреч Герман, пораженный её красотой, объяснился. Когда-то Виктория работала учительницей музыки в школе, а потом, когда страна обрела независимость, стала на жизнь зарабатывать частными уроками. Зачастую испытывала нужду в деньгах, поэтому Герман казался ей выгодной партией, тем более, он собирался в недалеком будущем приобрести квартиру.

Через три месяца Виктория пригласила Германа домой, чтобы познакомить с родителями. После застолья, проводив гостя, Виктория спросила у матери: «Ну как»? Не дождавшись ответа, пояснила: «он ходит в море, заработок неплохой, а как мне с двумя детьми жить, на алименты, что ли»?

— Тебе виднее, — вздохнула Лидия Михайловна, — ну уж больно в глаза заглядывает. Да и молод он. Сколько ему?

— Тридцать шесть!

— Тридцать шесть! — не поверила мать. — Это что, на шесть лет моложе тебя?

— Да-а, — горделиво, чуть приосанившись, протянула Виктория. — На шесть!

После очередного эпилептического припадка на работе Анне пришлось уволиться и оформить пенсию по инвалидности. Кроме пенсии и зарплаты матери за работу санитаркой в областной больнице, семья других доходов не имела. Маленький ребенок, как назло, крепким здоровьем не отличался, поэтому денег катастрофически не хватало. Оставалось только надеяться на отца ребенка, на Германа.

Анна несколько раз звонила его матери, Розалии Францевне, пытаясь добиться встречи и потребовать денег, но попытки оказались безуспешными. Вначале Розалия Францевна для внука передавала небольшие суммы, потом перестала, а на последующие звонки неизменно отвечала: «Денег нет, Герман в рейсе и когда дома будет — неизвестно». Помогла случайность. Как-то Анна в городе увидела на автобусной остановке Германа с Викторией, и тайком проследила за ними. Так она узнала адрес Виктории.

Денег требовалось все больше и больше, поэтому лучшего Анна не смогла придумать, как прийти с ребенком на руках к дому, где проживала Виктория. Подстерегла во дворе, когда та возвращалась домой, и устроила скандал: начала обзывать грязными словами, требовать денег и под конец ударила припасенным камнем по голове. Но Виктория была скромной и тихой, поэтому очень стыдилась подобных конфликтов и все оставила без последствий: в милицию не обращалась, даже матери не сказала, постеснялась. (Мать потом все сокрушалась: «почему же мне ничего не сказала про этот случай? Ну почему? я же могла …).

Прошло четыре месяца после знакомства. К этому времени подоспело первое семейное приобретение — трехкомнатная квартира, которую Герман купил сразу же после возвращения из рейса.

Ребенок продолжал часто болеть, и все чаще нужда заставляла Анну залезать в долги. Выяснив окольными путями день возвращения Германа, Анна решила встретить своего бывшего возлюбленного в аэропорту. Так и ждали Германа две женщины в зале ожидания: одна с требованием денег, другая — с тревогой в глазах.

В один прекрасный день Анне кто-то (добрая душа!) сообщил, что Герман купил себе «Мерседес» кофейного цвета (чего в действительности не было). Зависть сразу же укусила Анну за сердце, начала терзать и мучить. С тех пор каждый раз, видя «Мерседес», она ощущала в душе ноющую рану, и злость выплескивалась из ее сердца. «Как же так, он катается с «этой старухой» на иномарке, а она, молодая, осталась одна с ребенком, влачит жалкую и нищенскую жизнь, считает каждую копейку». С такой болью жить было невыносимо. Выяснив в адресном бюро место жительства Германа, Анна решила в очередной раз потребовать денег для ребенка («на машину деньги-то нашлись, а для ребенка?»). Собираясь на встречу, сунула в сумочку (на всякий случай) исковое заявление об установлении отцовства (добровольно признать отцовство Герман отказался), свидетельство о рождении ребенка, справку об инвалидности.

Трехкомнатная квартира, приобретенная Германом, находилась на верхнем этаже старенькой панельной пятиэтажки. Парадная с разбитыми стеклами и облупленными стенами, дверь, обитая дерматином, а за ней небольшой коридор, возле входа санузел с ванной, кухня (девять квадратных метров), слева по коридору — большая комната, а в конце — две поменьше.

Подойдя к дому, Анна поднялась на пятый этаж и обнаружила: в квартире никого нет. Спустившись вниз, решила подождать возле дома. Только присела на скамейку, как сразу же вскочила (белые джинсы, купленные за двести долларов, берегла как зеницу ока и чрезвычайно ими гордилась). Отряхнув несуществующую пыль, Анна принялась ходить вдоль дома. Стояла страшная духота и, прождав битый час, Анна устала, и злость начала проходить. В голове все чаще стала появляться мысль оставить задуманное и вернуться домой, но Анна решила: еще пять минут, и если Герман не появится, больше ждать не будет и уедет. Вскоре организм потребовал холодного пива. От жажды злость начала возвращаться.

Но ждать пришлось недолго.

Виктория не подозревала, кто ее ждет на скамейке возле дома. Она вместе с младшей дочерью возвращалась домой с покупками.

— Представляешь, Ксюш, — задумчиво произнесла Виктория, — у тебя будет своя комната, мы поклеим красивые обои, будет свой стол, я уже купила посуду, ножи, вилки.

Ксюша шла, держась рукой за маму, и улыбалась.

Виктория продолжала идти, не обращая внимания на окружающее.

Завидев их, Анна быстрым шагом отошла от подъезда и спряталась за дерево. Как только увидела, сразу же в душе почувствовала какое-то особенное волнение. Стоя за деревом, не удержалась и выглянула, взглядом проводив до двери. Дождавшись, когда Виктория с Ксенией начнут подниматься по лестнице, Анна подбежала к дверям и крадучись, стараясь не стучать каблуками, стала подниматься вслед.

Стоя на четвертом этаже и с трудом сдерживая дыхание, Анна услышала, как зазвенели ключи. Виктория, с трудом удерживая в одной руке пакеты с покупками, начала открывать входную дверь. Анна, одним рывком преодолев два лестничных марша, оказалась на площадке. Услышав за спиной учащенное дыхание, Виктория резко обернулась. Заметив беспокойство в глазах, Анна сразу же успокоила.

— Я на минутку, можно поговорить?

— Но Германа в Одессе нет, он в командировке и будет нескоро, — объяснила Виктория, встревоженно глядя на Шальнову.

— Я только поговорить, — снова повторила Анна, неотрывно глядя прямо в глаза.

— Ну хорошо, заходите, — нерешительно ответила Виктория.

Девочка направилась в свою комнату, а Виктория предложила гостье пройти на кухню.

Анна уселась на стул. Предложив выпить чашечку кофе, Виктория поставила чайник на газовую плиту и, повернувшись, только решилась спросить о цели визита, как встретила злой и ненавидящий взгляд. Анна начала требовать деньги, постоянно повторяя: Герман должен платить на ребенка. Виктория пыталась что-то возразить: мол, Германа нет, и не будет сегодня, он в командировке, о деньгах надо с ним говорить, а не с ней. Но Анна уже ничего не слышала, она перешла на крик, злость захлестнула её окончательно: наступил тот момент, когда она больше не могла сдерживать себя. Схватив со стола кухонный нож, она начала молча с размаху наносить удары один за другим. Раздался грохот разбивающейся посуды. Тарелки, которые так любовно выбирала Виктория, всей стопкой рухнули со стола и разбились на мелкие кусочки.

Вначале, после первого удара, Виктория даже не успела понять, что происходит, после второго в глазах мелькнул страх и только после третьего удара, когда клинок вонзился в плечо, зрачки расширились от ужаса, и острая боль пронзила тело, как стрела, выпущенная из лука. Виктория судорожно схватила Анну за руки, пытаясь защититься, но удары следовали без остановки. Один из них пришелся в шею, в сонную артерию. Кровь хлынула фонтаном. Две женщины в маленькой кухне продолжали бороться: одна за деньги, другая за свою жизнь. Вся в крови, Виктория судорожно схватилась за правую руку, пытаясь сдержать удар, и тут с руки Анны вдруг слетело кольцо, подаренное Германом, и со звоном покатилось по полу. Бросив взгляд на кольцо, Анна завизжала и, схватив Викторию за волосы, исступленно продолжала бить ножом.

Услышав шум, Ксения вбежала в кухню и остолбенела, увидев жуткую картину. Гостья кричала громким и визгливым голосом «деньги давай, деньги», и ножом наносила матери удар за ударом. Пол в кухне был залит кровью, Виктория стояла на коленях, закрываясь руками от ударов, и сдавленным голосом, почти шепотом, пыталась кричать: «Беги, беги, зови на помощь, меня же убивают!».

Ксения рванулась к Анне, намереваясь оттащить от матери, но та, вцепившись окровавленной рукой за волосы Виктории, диким голосом закричала: «Деньги! Деньги неси!». Девочка содрогнулась и, задыхаясь, рванулась в прихожую, где на вешалке висела мамина сумочка, открыв, нашла кошелек, судорожно взяла в дрожащую руку все, что было (две купюры по сто гривен и две по одной гривне), бросилась в кухню и протянула деньги. Анна, продолжая держать за волосы, выхватила из рук купюры и тут же швырнула на пол.

— Мало! Неси еще! Доллары неси! — со злостью закричала Анна.

— У нас нет долларов, — жалобно, дрожавшим от страха голосом прошептала Ксюша, глядя на Анну почти безумными глазами, хватая за руку и пытаясь оттянуть от матери, но Анна хрипло рявкнула: «Уйди! а то и тебя убью!», и отмахнулась, полоснув ножом. Ксения в ужасе выбежала в коридор, схватила телефон и, набрав 02, начала кричать в трубку: «Милиция, милиция, маму убивают». В ответ монотонный голос несколько раз повторил: «Адрес скажите, где вы находитесь»? Бедная девочка адреса не знала, ведь Герман купил квартиру совсем недавно. Ксения в слезах истерически продолжала кричать в трубку: «Маму убивают, маму убивают», но в дежурной части милиции трубку бросали, думая: кто–то балуется. Ксения, вся дрожа, продолжала набирать номер, но милиция уже не отвечала. А крики из кухни продолжали разрывать в клочья маленькое девичье сердце.

Анна продолжала терзать тело Виктории, из всех сил вонзая нож, но тут лезвие наткнулось на запястье и согнулось. Виктория уже перестала сопротивляться. Она спиной прислонилась к газовой плите и хриплым шепотом, с трудом раскрывая запекшие губы, прошептала: «что ты делаешь? Ты же меня убиваешь». Жизнь вместе с кровью покидало тело Виктории.

Отбросив согнутый нож в сторону и, схватив со стола другой, Анна продолжала изо всех сил наносить удары. Хотелось изуродовать, изувечить ненавистное лицо, поэтому одним ударом Анна отсекла ухо, а следующим и нос. В этот миг тело откинулось назад и распласталось на полу, содрогаясь.

Бросив трубку телефона и боясь заходить на кухню, Ксения выбежала на лестничную площадку, и громко крича срывающимся голоском «Маму режут, маму режут», начала спускаться вниз, звоня во все квартиры.

В это время, в предвкушении вечерней прохлады, возле дома на скамейке сидело двое молодых людей. Вдруг они услышали странные звуки, доносившиеся с верхнего этажа. Когда прислушались, решили подняться и узнать, в чем дело. На третьем этаже им навстречу спускалась девочка, лет двенадцати, с окровавленной ножкой, растрепанная, с перекошенным от ужаса лицом. Девочка сквозь слезы охрипшим голоском повторяла одно и тоже: «Маму убивают, маму убивают»!

Поднявшись на пятый этаж, молодые люди обнаружили возле открытой двери мужчину средних лет из соседней квартиры. Завидев их, тот с опаской зашел в коридор и остановился, услышав какие-то неясные звуки на кухне. Заглянув, увидел картину, от которой волосы стали дыбом. Белокурая молодая девушка сидела на корточках перед другой, лежавшей на полу в луже крови, и ножом резала ей шею. Все было забрызгано кровью: кухонный стол, газовая плита, табуретки, занавески, а белые джинсы блондинки превратились в красные. Валентин Петрович, так звали мужчину, крикнул: «что ты делаешь, выйди отсюда». Виктория в этот момент уже испускала с хрипом последнее дыхание и билась в предсмертных конвульсиях. Все закончилось. Жизнь навсегда покинула ее. Анна, тяжело дыша, с трудом приподнялась, отбросила в сторону нож и вышла на лестничную площадку.

Валентин Петрович вслед за ней вышел в коридор, крикнув парням, чтобы вызывали милицию. Анна стояла возле входной двери в квартиру вся окровавленная, и все время повторяла: «Я пришла за деньгами», а в это время молодые люди по мобильному телефону набирали «02».

Милиция приехала быстро. Все толпились на лестничной площадке, не решаясь зайти в квартиру. Когда один из опергруппы осторожно зашел на кухню, в углу возле газовой плиты увидел тело молодой женщины в луже крови, а на полу возле кухонного стола, — золотое кольцо и несколько денежных купюр. Застыв на мгновение в нерешительности, одной рукой прикрыл за собою дверь, а второй осторожно с пола поднял две бумажки по сто гривен, свернул и быстро засунул в карман брюк. Деньги, испачканные кровью, не тронул.

Потом прибыл следователь с понятыми, составили протокол осмотра места происшествия, изъяли нож, кольцо и две купюры по одной гривне. Анну увезли в милицию, а тело Виктории машиной скорой помощи в морг.

Было уже темно, когда карета скорой помощи подъехала к зданию морга. Тележку с телом принял в руки санитар, пятидесятилетний мужик с лицом неандертальца и рыжей волосатостью конечностей. Он сразу же наметанным глазом определил: золотая цепочка и два кольца. Не успела тележка оказаться в помещении морга, как санитар, нагнувшись над телом и, пошарив правой пятерней под одеждой, нащупал на груди золотой кулончик с цепочкой. Сжав в кулаке, резким движением рванул и засунул в карман грязно-зеленого халата. Открыв двери настежь, санитар закатил тележку и сразу же быстрыми движениями снял с правой руки золотое обручальное колечко с небольшим (0,05 карата) бриллиантиком, а с левой — массивное кольцо с рубином (подарок Германа). Торопливо засунув добычу в задний карман старых, потертых джинсов, «неандерталец» с довольной ухмылкой, толкая вперед тележку, направился далее.

На следующий день началась обычная, рутинная работа. Районная прокуратура возбудила уголовное дело по статье об умышленном убийстве (без отягчающих обстоятельств), Анну арестовали. Через неделю женщины, нанятые Германом для уборки квартиры, нашли за газовой плитой нож с согнутым лезвием и следами крови.

Печали Михаила Андреевича.

Чтобы дать возможность читателю прийти в себя от этих кровавых подробностей и перевести дух, впору начать наше повествование о главном герое по имени Михаил Андреевич Пушкарев.

Прожил Михаил Андреевич на этом свете пятьдесят четыре года, богатства не нажил, лишь приобрел округлое брюшко, заметную лысину и возле глаз лучистые морщинки, что указывало на веселый нрав и доброе сердце. Образ нашего героя был бы неполным, если не рассказать о следующем.

К одежде наш герой испытывал равнодушие, приводившее супругу в некоторое замешательство, правда, по истечении некоторого количество лет семейной жизни, супруга смирилась и оставила в покое Михаила Андреевича, избавив его от неприятных замечаний и душевного дискомфорта. В силу указанных причин Михаил Андреевич выглядел, мягко говоря, несколько запущено. Такое отношение к внешнему виду Пушкарев объяснял достаточно просто — главное не форма, а содержание. Будучи, как говорится, философом, он придавал внутреннему содержанию чрезмерное значение, забывая о форме.

Он вообще-то не соответствовал общепринятому тезису, известному с давних времен: муж, несчастный в семейной жизни, становится философом. Будучи счастливым в браке, Михаил Андреевич философом стал вопреки правилу. Мудрые люди говорят, что исключения лишь подтверждают правила.

Правда, ещё говорят и так: женщины, в отличие от мужчин, от неудачного брака философами не становятся, они превращаются в … красавиц.

В число жизненных приобретений Михаила Андреевича следует отнести наличие жены, трех дочерей и квартиры, которая досталась от родителей в качестве наследства. Другого имущества, движимого и недвижимого, Михаил Андреевич не приобрел. Внешне особо не выделялся, в людской толпе его и не заметишь. Был немного сутуловат, носил очки, вот, в принципе, и все особые приметы.

Что же касается жизненных потерь, то выражались они в предельно банальных вещах. Любой мало-мальски сведущий в жизни и юриспруденции человек знает: за службу в органах внутренних дел в первую очередь несут ответственность внутренние органы человека: почки, печень, поджелудочная железа и сердце. Учитывая непродолжительную службу в органах милиции в должности участкового, оперуполномоченного уголовного розыска и следователя, главные жизненные потери Михаил Андреевич начал ощущать совсем недавно, лет пять назад. Со временем эти утраты стали возрастать, с каждым годом все больше и больше. Но наш герой по этому поводу сильно не унывал. «Возраст»! – отвечал он с многозначительным видом на вопрос – «Как оно, ничего»?

Узнав случайно, что мой друг в больнице, я решил проведать и нашел его на третьем этаже кардиологического центра. В палате Михаил Андреевич находился один, что служило причиной его меланхолии и грусти. Поэтому, завидев меня в белом халате, сразу оживился и повеселел. На вопрос, — как дела? — Михаил Андреевич ответил, как всегда, шуткой.

— Представляешь, лежу себе спокойно в палате, вдруг смотрю, дверь открывается, и входят мои, надо понимать, давнишние друзья, Кондрашка с Инфарктием. Я, как только их увидел, сразу испугался, замахал руками, ну а потом ничего, оклемался и даже вот… шучу с тобой.

Заметив мой недоуменный взгляд, тотчас поправился, — ну, это я так, в шутку, ведь Кондратий ушел все-таки, а вот Инфарктий оста-а-а-лся.

Время не терпит, интересы не поверивших в судьбоносность высказанного слова, требуют дальнейшего повествования.

Со дня пролития крови человеческой прошло около трех месяцев. Михаил Андреевич находился в своем кабинете на четвертом этаже здания, где располагался суд. За окном красовалась яркими красками осень. Пушкарев сидел за столом и его душу одолевали невеселые мысли. Почему невеселые? Потому что он сегодня хлопотал перед судьей о быстрейшем разрешении дела о разводе. Казалось, подумаешь, дело. Но в том-то вся и штука: развод был непростой: расходилась старшая дочь с очередным мужем, и ему приходилось отдуваться (в который раз) за её ошибочный выбор, как в силу родственных отношений, так и в силу профессии.

Адвокатская деятельность приносила Михаилу Андреевичу не только радости, но и печали. Одна из них заключалась в необходимости участвовать в бракоразводных процессах старшей дочери, что приводило Михаила Андреевича в состояние печали и тоски.

— Лучше бы я поступил в медицинский, — с раздражением думал Пушкарев, перелистывая и просматривая свои записи по очередному уголовному делу, левой рукой потирая коленку, пытаясь утихомирить боль. Два дня назад, поднимаясь в кабинет на седьмой этаж, оступился и со всего размаха растянулся на лестничной площадке.

Среди печалей была еще одна, скорее тайна, чем печаль. Грешная тайна (может быть и не одна в жизни Михаила Андреевича!).

Случилось это примерно лет десять назад. Пришла к нему супружеская пара по какому-то пустяшному делу, если память не изменяет, спор с соседкой по земельному участку. Муж был как муж, ничего особенного, а вот жена поразила Михаила Андреевича в самое сердце, глаз от нее оторвать не мог. Так бы и глядел, если бы не присутствие супруга, поэтому приходилось для приличия иногда взгляд переводить и на него. Через неделю супружеская пара еще раз пришла на консультацию к Пушкареву, а потом явилась Светлана Петровна уже одна, без мужа. И дернула тут нелегкая предложить Михаилу Андреевичу, – «хорошо бы сфотографировать земельный участок, чтобы видеть наглядно, как и где расположены границы».

Только он сказал, как дамочка заулыбалась, показав свои ослепительные зубки, и тотчас нежным своим голоском и пропела: «ну зачем же фотографировать, Михаил Андреевич, приходите к нам домой и сами все увидите. Я вас приглашаю, согласитесь, — это будет лучше, чем какие-то фотографии».

Сопротивлялся наш греховодник недолго и, в конце концов, согласился с таким заманчивым предложением. Справедливости ради стоит отметить, согласился не сразу. Какое-то время упирался (правда, как-то неуверенно, скорее всего, больше для приличия), но потом все-таки не устоял (лукавый попутал), когда Светлана Петровна в третий раз, уже более настойчиво, тоном, не терпящим возражений, повторила свое приглашение, — вот тут Михаил Андреевич полностью капитулировал, сдался по полной программе.

Надо сказать, истица была проницательной натурой. Она-то сразу заметила восторженный взгляд адвоката, но вида не подала и отметила про себя,- уж очень этот адвокат похож на супруга.

Светлана Петровна проживала в частном доме примерно в получасе ходьбы от места работы Михаила Андреевича. Было уже примерно шесть часов вечера, начало темнеть, когда он подошел к калитке. Постояв примерно минуту, набрался решимости и глубоко вздохнув, вошел во двор (будто Рубикон перешел).

Пушкарев при всех своих достоинствах имел один существенный недостаток: слабость перед привлекательными женщинами. Учитывая, что Светлана Петровна была хороша собою, наш голубь робел перед ней самым невероятным образом.

Короче говоря, Светлана Петровна пригласила адвоката именно в тот день, когда муж отсутствовал.

— Наверное, — подумал Михаил Андреевич, осмотрев участок и по приглашению Светланы Петровны присаживаясь за стол, — это просто случайность. («Просто перекусить!» – заверяла истица). Этот «перекус» закончился следующим.

Так случилось в тот день, что Михаил Андреевич к тому времени очень проголодался, ибо маковой росинки с утра во рту не имел. Если при осмотре земельного участка душу нашего героя и одолевали какие-то смутные подозрения по поводу отсутствия законного супруга, то, зайдя в гостиную и обозрев стол, на котором красовалась сковородка с его любимой жареной картошкой, салатик с огурцами и помидорами, обильно политые подсолнечным маслом, соленые хрустящие огурчики, и, о Боже! тарелочка с маринованными маслятами и опятами, все сомнения сразу же испарились, как утренняя роса, будто их и не было. Последним камнем, упавшим на чашу весов, была запотевшая бутылка «Немиров — премиум», гордо возвышавшаяся посредине стола.

— Может быть, — продолжал раздумывать голубь, мечтательно глядя на стол и ощущая спазмы в желудке, — отсутствие мужа — это случайное совпадение.

Михаил Андреевич вначале намеревался спросить о супруге, но не решился (очень хотелось есть!).

Всем, кто будет читать эти строки, должны встать и хором громко воскликнуть. — Голуба наша! Михаил Андреевич! Дорогой! Вы совершенно правы! Это было действительно чудесным совпадением и счастливым стечением обстоятельств, как говорится, — Его величество Случай».

Его величество привело к следующему: после трех рюмок водочки Михаил Андреевич почувствовал особенную приятность во всех своих членах и душевное волнение в груди от близости к женщине (за столом они сидели рядом). Когда Светлана Петровна наклонялась к нему, густые волосы щекотали его щеку, а ферромоны духов (ох, этот запах!) неистово царапали обонятельные органы Михаила Андреевича, вследствие чего в грудной клетке билось уже не одно, а тысяча сердец.

О фотографировании участка речь уже не шла. В процессе обследования участка выяснилось отсутствие фотоаппарата в доме Светланы Петровны, а Михаил Андреевич и вовсе забыл взять его с собой. Откровенно говоря, никому эти фотоаппараты и не были нужны. Подытожив этот факт, было решено использовать его как предлог для очередного тоста, что было незамедлительно исполнено. Дальнейшие события нам неизвестны, поскольку Светлана Петровна выключила свет, зажгла свечу на столе и включила негромко музыку, после чего, повернувшись к Михаилу Андреевичу, призывно взглянула. Увидев глаза, полные блеска, Михаил Андреевич, энергично поднявшись, уже без колебаний и душевных сомнений, пригласил дамочку на танец (медленный). Чем закончились эти танцы, нетрудно догадаться. … Пушкарев погряз во грехе. Надо полагать, в сладостном грехе, поскольку с того времени соседи часто видели Михаила Андреевича во владениях Светланы Петровны в отсутствии законного супруга. В дальнейшем Михаил Андреевич и вовсе подружился с мужем (с ее помощью) и стал другом семьи, да не просто другом, а самым искренним и нежным членом семьи, после чего Светлана Петровна перестала испытывать угрызения совести и душевный дискомфорт.

Все происходящее с Михаилом Андреевичем в доме Светланы Петровны не являлось бы таким значительным событием, чтобы об этом столь подробно рассказывать, если бы не одно обстоятельство, которое, как выяснилось позже, оказалось очень существенным.

Светлана Петровна прожила с мужем в законном браке почти шесть лет, а детей у них не было. Почему? Неизвестно, поскольку сами супруги не стремились докапываться до истины. Вопрос так бы и остался неразрешенным, если бы не свекровь Светланы Петровны, которая в последнее время стала часто намекать невестке о внуках. Приняв во внимание следующие факты: подозрительные взгляды свекрови, свой возраст, положительные характеристики мужа и его материальное положение, Светлана Петровна решилась. Поэтому через три месяца после первого визита адвоката Светлана Петровна оказалась в интересном положении.

И опять бы Михаил Андреевич находился в полном неведении в отношении отцовства, если бы не один забавный случай.

Как-то пригласила Светлана Петровна друга семьи на свой день рождения и посадила за праздничный стол возле мужа. Так и сидели два голубя рядом, и почти каждый прибывающий гость счел своим долгом заметить Михаилу Андреевичу и супругу: «вы случайно не братья, удивительно, как вы похожи». На что братья-голуби почти одновременно отвечали: «Нет!». Осмотрев друг друга и не найдя никакого сходства, еще раз отвечали (один с твердой решимостью, а другой с еле заметной тревогой), — «нет, мы не братья»!

Именно тогда душу Михаила Андреевича начали одолевать сомнения. Будучи аналитиком (надо заметить, когда дело касалось непосредственно самого Пушкарева — аналитиком он был никудышным), принялся Михаил Андреевич сопоставлять факты, которые, кстати, были очевидными и против него. Светлана Петровна не имела детей, а он, в свою очередь, приобрел брата-близнеца. Поэтому в назначенное время Светлана Петровна родила мальчика.

Как-то, воспользовавшись моментом, Михаил Андреевич пытался уловить сходство с новорожденным, но как ни старался, не смог. Поначалу мысль об отцовстве угнетала Михаила Андреевича (Светлана Петровна не признавалась и категорически все отрицала), а потом свыкся и начал относиться к этому событию по-философски. — А коль так, — успокаивал себя наш философ, — все-таки родителям счастье, ребеночек появился, а кто отец, так это не столь важно.

Всю свою жизнь Пушкарев мечтал о сыне, вот сокровенная мечта и сбылась, хотя не так, как ему хотелось, но все-таки.

Получается так: многие знания – многие печали.

На улице Радостной

Последние дни на работе Пушкарев скучал. Так случилось, что интересные дела как-то сразу закончились, причем сразу, за одну неделю, в остатке были только вялотекущие и совсем неинтересные. Будучи личностью деятельной, Михаил Андреевич не любил скучать, его натура требовала немедленных и решительных действий. Пушкарев собрался уже домой, как вдруг раздался стук в дверь. Михаил Андреевич негромко произнес:

— Да, да! Входите.

Дверь приоткрылась и в кабинет вошла женщина невысокого роста, лет шестидесяти пяти, скромно одетая, почти седая. Её лицо хранило остатки былой красоты, но глубокие морщины и тонкие губы придавали ей несколько сумрачный вид.

— Присаживайтесь, — предложил Михаил Андреевич.

— Спасибо, — устало проговорила женщина, и присев на стул, минуту молчала, понурив голову. Михаил Андреевич ощутил еле заметный аромат.

— «Шанель!» — сразу же определил давно забытый запах.

— Я к вам по рекомендации, — с заметным усилием начала говорить женщина.

— Я слушаю, — терпеливо повторил Михаил Андреевич, понимая, что рассказ будет полным скорби. За свои тридцать лет адвокатского стажа перед ним прошли сотни, если не тысячи людей, и каждый со своим горем и печалью. Поэтому Михаил Андреевич был уверен: с таким горестным лицом разговор пойдет о смерти.

Это еще больше омрачило душу Михаила Андреевича, потому как в последние три года он с большой неохотой соглашался защищать обвиняемых в убийстве. Участие в таких делах составляло еще одну печаль нашего героя.

— Устал, — говорил он буквально позавчера Танечке, своей помощнице, молоденькой девушке, в этом году закончившей юридическую академию, — слишком устал. Столько дел по убийствам прошли через мои руки, что нервная система уже не выдерживает. Если по молодости для меня значения не имело: убийство ли, грабеж или кража, то сейчас, чувствую, надо прекращать.

— Ну да! – не поверила Танечка, — Как это прекращать? А все-таки, Михаил Андреевич, какие дела вам больше нравятся, уголовные или цивильные? – поинтересовалась она.

— Что больше нравится? – переспросил Михаил Андреевич и на минуту задумавшись, произнес: иногда спрашивают, какая у меня специализация, какие дела веду: уголовные, гражданские или хозяйственные. Я всегда отвечаю: веду дела любой категории и сложности. Вы должны понимать, Танечка, для адвоката, если он профессионал, разобраться в гражданском, административном, хозяйственном или уголовном деле особого труда не составляет, при этом еще раз отмечу, речь идет об адвокате профессионале. Наличие интеллекта, знание правовых норм, судебной практики, желание помочь человеку, попавшему в сложные жизненные обстоятельства, умение анализировать и добывать доказательства, излагать убедительно собственные мысли простым и доступным языком, вот, в общем – то, и все.

Тут Михаил Андреевич с интересом взглянул на помощницу и через секунду продолжил.

— Но если честно, голуба моя, про себя добавляю, — предпочтение отдаю уголовным делам, ведь приговор в жизни подсудимого иногда приобретает судьбоносное значение, потому как решается самый главный вопрос — быть или не быть! В таких делах деятельность адвоката требует искусства, а не ремесла. Когда человек творит, созидает, тогда его деятельность сопряжена с невосполнимыми душевными затратами. Отдаю предпочтение уголовным делам, поскольку успешная защита приводит к возвращению человека к нормальной жизни и восстановлению справедливости в ее высшем понимании Если с такой точки зрения определять категорию сложности, тогда уголовные дела представляют особую сложность. Кстати, я заметил одну любопытную вещь, Танечка. Когда позволяет обстановка в судебном заседании, стараюсь внимательно наблюдать за подзащитными в тот момент, когда суд оглашает резолютивную (окончательную) часть приговора, именно ту часть, когда произносятся самые главные слова — срок лишения свободы или освобождение из-под стражи. Поведение человека в этот момент говорит о многом. Как ведет себя подсудимый, когда до его сознания доходит смысл приговора? Каждый по разному. В тот самый миг, когда звучат слова судьи, невозможно лицемерить или притворяться. С человека спадает, как покрывало, все напускное, все искусственное, и стоит он, обнаженный, перед судом, не стыдясь, и всем сразу видно, кто он — человек или животное в человеческом облике. Бывает так, что, выслушивая приговор, на лице ничего не отображается, ни одна жилка не дрогнет, а бывает по-другому: плачет человек, не может сдержать своих слез. Но это так, к слову, а вообще-то адвокатура не просто интересная, — это необыкновенная профессия! Другой такой в мире нет! Она необыкновенно благородна (защищать – всегда благородное дело). Адвокатура – это поиск истины и восстановление справедливости, это борьба против человеческого равнодушия и бюрократического беспредела. Она – на грани Добра и Зла. Не каждому дана способность вынести тяжесть поиска истины, и не все выдерживают натиск произвола. Не каждому дана способность балансировать на этой очень тонкой жердочке, которая разделяет Добро и Зло, и сохранять при этом равновесие. Многие не выдерживают, поддаются соблазну и, теряя равновесие, падают вниз.

Тут Михаила Андреевича немного понесло. Как раз в эту минуту его посетило вдохновение (дело было в понедельник, поэтому за два выходных, проведенных дома, где он преимущественно молчал, наконец-то представилась возможность высказаться, чем он и воспользовался). Поэтому, заметив слегка удивленный взгляд Танечки, Михаил Андреевич, прежде чем дать волю водопаду своего красноречия, спросил:

— Скажи-ка, голуба моя, только честно, чем же тебя привлекает профессия адвоката?

— Ну, как же, — удивилась Танечка, — ведь работать с людьми так интересно!

— Да! Да! — с жаром подхватил Михаил Андреевич. — Ты совершенно права, действительно, работать с людьми очень интересно, но ты не представляешь, как это тяжело! Почему? — спросил Пушкарев, уловив удивленный взгляд помощницы.

Танечка кивнула головой.

— Да потому, что люди совершают не Божьи, а человеческие поступки, хотя Бог создал человека по своему подобию и образу. Ты еще не знаешь, насколько тяжело работать с людьми, особенно с теми, кто оказался на острие уголовного преследования или в сложных жизненных обстоятельствах, а это вдвойне тяжело. Люди-то все разные, одинаковых нет. Ты просто не догадываешься, как остро ощущается несправедливость всей нашей жизни особенно в адвокатской деятельности. Порою сталкиваешься с такой очевидной несправедливостью, что сил выдержать не хватает, до такой степени, что невозможно себе представить. И как тяжела эта профессия, как все сложно, и как все это можно пережить! Мне бы хотелось остаться равнодушным и невозмутимым, но как сделать это, не знаю. Поэтому приходится каждый раз пропускать всю боль, горе и кровь через сердце, через свою душу и каждое дело оставляет неизгладимый рубец. А как иначе, как? А что такое убийство? Это чья-то смерть, это утрата, безвозвратная потеря. Ты даже не можешь себе представить, как это страшно. Я смотрю на людей, переживших такое горе, и не могу постигнуть степень их отчаяния. Господи! Иногда самому себе говорю, пусть минует меня сия чаша. Как это страшно, когда кровинушка родная была рядом с тобою, и вдруг наступает миг, когда её нет, и никогда больше не будет, и вернуть назад нельзя. Самое страшное, знаешь, Танечка, когда изменить ничего нельзя. Человек ушел и обратной дороги нет, вот что самое страшное. Заходишь в его комнату, а его нет, сердце кричит криком, … он есть! … Он есть! … А его нет! …И никогда не будет!

— Вы так сказали, как будто все сами пережили, — вдруг перебила Танечка.

— Не дай Бог, Танечка, не дай Бог, — замахал руками Пушкарев, — человек покинул этот мир, а мир не изменился и остался прежним, как вчера, как позавчера, как много лет назад, и будет таким же, как и прежде, во все времена. Небо не упало на землю, и земля не разверзлась, и реки не потекли вспять. И никого твое горе и не волнует, никого, и никто не посыплет пеплом голову и не раздерет рубище свое, никому не интересно, а каждый думает про себя? — Славу Богу, это не со мной.

— Да что вы такое говорите? — прошептала со страхом Танечка, глядя расширенными глазами на Михаила Андреевича.

— Чтобы понять, надо самой испытать, не дай Бог, — думал Михаил Андреевич, вспоминая позавчерашний разговор с помощницей и одновременно слушая сидевшую перед ним женщину, которая продолжала свой грустный рассказ монотонным голосом. Говорила тихо, почти шепотом, продолжая смотреть в одну точку на полу, не поднимая глаз. Погибла ее дочь. Убили зверски, жестоко, зарезали без всякого повода. Убила молодая женщина по имени Анна.

— В тот день, — продолжала рассказ посетительница, — доченька с внучкой были у нас в гостях. Только ушли, прошло минут сорок, может больше, вдруг телефонный звонок. Я поднимаю трубку, и тут мужской голос говорит: «а вашу дочь убили, приезжайте на улицу Радостную». Что потом было со мной, я не могу вам передать. Потом выяснилось, звонил милиционер из квартиры Германа.

После этих слов Лидия Михайловна, так звали посетительницу, не смогла сдержать слез. Открыв сумочку и вынув платок, поднесла его к уголкам глаз.

— Успокойтесь, — негромко произнес Пушкарев, участливо глядя на Лидию Михайловну, — постарайтесь найти в себе силы.

— Ой, где же их найти. Поверьте мне, никогда не думала, что в старости такое испытаю.

Она перевела дух и продолжила, обмахиваясь платком, как веером.

— Прошло около месяца после убийства, когда я немного успокоилась после пережитого ужаса, после похорон и поминок. Вскоре решила нанести визит в следственное управление, поинтересоваться, как идет следствие. Следователь начал уговаривать: «не волнуйтесь, Лидия Михайловна, не переживайте, я сделаю все возможное и невозможное, чтобы убийца получила по заслугам».

— А как фамилия следователя? – вдруг спросил Михаил Андреевич.

Лидия Михайловна на мгновение запнулась, пытаясь вспомнить фамилию.

— Фамилию не помню, а зовут его, кажется, Михаил Иванович. Следствие быстро закончилось, я даже со следователем толком не успела познакомиться, два раза всего-то и была у него.

— А вы его знаете? – в свою очередь переспросила Лидия Михайловна.

— Так фамилию его назовите.

— Ах да! Из головы вылетело, простите меня. Потом, — продолжала она, — решила идти на прием к прокурору. Пришла. Он, глядя прямо в глаза, говорил, — «причин для беспокойства нет, не волнуйтесь и частыми визитами не мешайте нам работать». Он, мол, в состоянии обеспечить полное соблюдение моих прав, как потерпевшей. Кажется, еще что-то говорил: о неотвратимости наказания, о том, что зло будет наказано, но что конкретно, я уже точно не помню. Когда примерно через два месяца я опять пришла в прокуратуру, увидела в приемной женщину средних лет. Как увидела, так сразу в сердце оборвалось что-то, даже почувствовала холод, озноб по телу пробежал. Попыталась успокоиться и не смогла. Все время какое-то беспокойство и тревогу ощущала. А потом секретарь произнесла: «Шальнова, заходите». Я-то фамилию убийцы уже знала, поэтому в тот момент меня как будто огнем в лицо ударило. Почувствовав слабость в ногах, я рухнула на стул, как подкошенная. Закрыв глаза, пыталась успокоиться, но в висках продолжало стучать, а сердце было готово выпрыгнуть из грудной клетки. Что было потом в кабинете, о чем говорил прокурор, почти ничего не поняла и не запомнила. Когда аудиенция закончилась, я направилась к выходу. Только вышла на улицу, как вдруг ко мне подскочила какая-та тень. Я не успела поднять голову, как услышала ненавидящее шипение: «Ничего у тебя не получится. У нас самый крутой адвокат». Тень пыталась еще что-то сказать, но изо рта вырвалось только: «Ты мне за все заплатишь, все мои расходы вернешь», и напоследок – грязно выругалась. Это была она, мать убийцы. Произнесла и сразу же, развернувшись, пошла прочь. Я еще долго стояла на улице, пытаясь сдержать слезы. Домой идти не хотелось, поэтому вернулась поздно, уже затемно, пешком шла. Время шло, и при очередном визите следователь мне сообщил, что вынужден изменить обвинение Шальновой, мол, она совершила убийство в состоянии сильного душевного волнения. Психологическая экспертиза установила: обвиняемая находилась в состоянии аномального аффекта. Я спросила его: какого аффекта? А он мне в ответ, — аномального. И глаза сразу же опустил. Потом спрашиваю следователя: и какое же наказание за аномальный аффект?

— До пяти лет лишения свободы, — произнес Михаил Андреевич

— Я потом спросила у него, но откуда же взялся этот аномальный аффект? — продолжила Лидия Михайловна, а он мне в ответ: «Ну как откуда?! Экспертиза определила», — и сделал при этом удивленные глаза. А потом добавил: «специалисты провели исследование и установили, что в тот момент Шальнова находилась в состоянии аномального аффекта. Мне, как вы понимаете, совершенно все равно, будет ли сидеть Шальнова или не будет, я исхожу из заключения экспертизы, как эксперты скажут, так я и сделаю. У меня нет оснований им не верить. Кстати, а вы? Доверяете экспертам?».

— Я отвечаю ему: «не знаю, Михаил Иванович, мне трудно сказать, вы следователь, вам лучше знать».

После этого разговора начали меня одолевать сомнения, поэтому и решила направить жалобу. Через три недели пришел ответ из прокуратуры, мол, все ваши доводы будут рассмотрены при рассмотрении дела в суде. Мои ходатайства следователь отклонил.

Лидия Михайловна вынула из сумочки смятый конверт и протянула Пушкареву.

— Вот. Прочитайте.

Михаил Андреевич достал из конверта вдвое сложенный листок бумаги и, развернув его, прочитал вслух: «вина Шальновой в совершении убийства в состоянии сильного душевного волнения полностью доказана материалами дела».

— Так. А дальше что? – спросил Пушкарев.

— В октябре 2002 года начался суд, я пришла на заседание вместе с одной знакомой, она в газете работает. Когда судья увидела журналистку, так сразу же объявила заседание закрытым.

— Почему же вы сразу не обратились к адвокату? – спросил Михаил Андреевич.

— Я же не могла представить себе, что может такое произойти, — с досадой воскликнула Лидия Михайловна. – Я надеялась на прокуратуру, верила, что следствие будет по закону проходить, а получилось, что нет. Тогда не считала нужным обращаться к адвокату, я же потерпевшая, а не обвиняемая, зачем же мне адвокат. У меня ведь горе какое, я про горе свое думала, про беду свою, про доченьку, а не про адвоката.

Дальше говорить она не могла, в глазах опять заблестели слезы. Через минуту, сделав над собой усилие, продолжила.

— К тому же следствие так быстро закончилось, что я не успела оглянуться, как дело в суде оказалось. Вот теперь решила обратиться к адвокату, пришла в юридическую консультацию, обратилась к дежурному адвокату. Она согласилась меня защищать, но она молодая, неопытная, и к тому же, — слегка замялась Лидия Михайловна, — немного судью боится.

— Что же говорила ваш адвокат? — поинтересовался Михаил Андреевич.

— Говорила, есть одна зацепочка.

— Как, — удивился он, — так и сказала, одна зацепочка?

— Да, так и сказала.

— И в чем же выражается эта «зацепочка»? — вновь поинтересовался он.

— Не знаю, адвокат не объяснила, — тихо прошептала Лидия Михайловна.

— То, что вы сейчас рассказали, для меня понятно, — подытожил Михаил Андреевич, — но мне необходимо ознакомиться с делом, тогда картина будет полной, поэтому давайте встретимся через три-четыре дня, вот тогда и поговорим.

«Зацепочка»

Когда закрылась дверь за Лидией Михайловной, Пушкарев задумался. Слишком неправдоподобно звучал её рассказ, особенно смущало сильное душевное волнение обвиняемой. Изучать материалы пришлось несколько дней, в течение которых переписывал заключения многочисленных экспертиз, следственные протоколы и показания дочери убитой — потерпевшей Ксении Семенович, обвиняемой Шальновой, свидетелей.

Свидетели на допросах следователю утверждали следующее.

Евгений Выгин пояснил, — «Я сидел со своими друзьями на скамейке возле дома, когда к нам подошла хорошо одетая девушка с крашеными белыми волосами и спросила: — «Не видели ли мы случайно, чтобы к этому дому подъезжал «пятисотый Мерседес» кофейного цвета с откидной крышей, а если приезжал, то как часто?». Говорила нам, что иномарка принадлежит ее бывшему мужу. Затем женщина попросила нас подняться в квартиру на пятом этаже и узнать: есть ли кто-нибудь дома. Мы отказались, поднялись со скамейки, и ушли гулять в другое место».

Валентин Варзов — «Я находился в своей квартире на третьем этаже. Примерно в восемь часов вечера я услышал крики девочки, доносившиеся, кажется, с пятого этажа. Я сразу же вышел на лестничную площадку и увидел незнакомую девочку, лет двенадцати – тринадцати, которая спускалась по лестнице и все время кричала: «Маму режут, маму режут!». В это время по лестнице поднимались двое молодых парней. Мы решили подняться наверх и выяснить, в чем дело. Девочка, продолжая беспрерывно кричать, спускалась вниз. Я заметил, что у неё ножка вся в крови. Когда поднялся на пятый этаж, то увидел открытую дверь в квартиру. Войдя, сразу прошел на кухню, откуда доносились какие-то звуки. Там увидел лежащую на полу темноволосую молодую женщину, лицом в луже крови. Она хрипела, а другая, «блондинка», сидела рядом и резала ее по горлу ножом. Увидев меня, блондинка бросила нож на пол, поднялась и вышла в коридор».

Анзор Касарян рассказал — «Я со своим товарищем Александром Перегудой находился на улице возле своего дома, когда примерно в восемь часов вечера мы услышали истерический детский крик: «Помогите! Мама! Мама!». Мы решили зайти в парадную, чтобы выяснить, в чем дело. На лестничной площадке между третьим и четвертым этажом мы натолкнулись на девочку, двенадцати – тринадцати лет, которая звала на помощь. На пятом этаже мы увидели открытую дверь в квартиру. Я вошел и, заглянув на кухню, увидел, как одна женщина лежала на полу вся в крови, а другая, блондинка, сидела над ней на корточках, и резала ей горло ножом. Мой сосед Варзов сказал блондинке, чтобы она вышла из кухни. Она вышла и стояла на лестничной площадке вместе с нами, дожидаясь милиции, и говорила нам: «Она хотела лишить меня материнских прав, а я пришла за деньгами — двести долларов».

Александр Перегуд пояснил, — «когда мы с Анзором вошли в квартиру, на кухне я увидел двух женщин. Одна из них лежала на полу в дальнем левом углу, а вторая стояла возле неё на коленях. У неё в правой руке я увидел нож, которым она резала женщину в области горла. Я сразу выскочил в коридор и начал вызывать милицию и «скорую помощь» по мобильному телефону».

Потерпевший Прилиженко Герман на допросе рассказал: «Я познакомился с Анной, начали совместно жить, но через четыре месяца ушел из-за невозможности проживания. Через некоторое время познакомился с Викой. Я решил с ней создать семью. Мне было известно про тот случай, когда Анна приходила к дому, где жила Вика, устроила скандал и разбила ей голову камнем. Анну я могу охарактеризовать как глубоко неуравновешенного человека с нарушенной психикой. В состоянии алкогольного опьянения Анна устраивала скандалы и драки. Она неоднократно звонила моей маме и угрожала нам, говорила: «Я ее убью, вы все равно жить вместе не будете». Вика никогда в конфликтные ситуации не вступала, голос не повышала, старалась всячески избегать любых скандалов с Анной. Девятнадцатого июня 2002 года я был в командировке в Херсоне, о случившемся узнал по телефону, кто мне позвонил, я уже не помню».

Потерпевшая Ксения Семенович рассказала следующее: «Эта женщина подошла к маме и сказала, что нужно поговорить. Мама предложила зайти в квартиру и пройти в кухню, а я пошла к себе в комнату. Через две — три минуты я услышала крики из кухни. Эта женщина кричала моей маме «давай мне доллары, а не то убью тебя и твоего выродка». Она обзывала мать нецензурными словами «сука». Мама говорила, что у нее нет денег, и просила уйти эту женщину, однако она не уходила и продолжала нецензурно выражаться. Примерно через минуту, как я услышала крик, мама сказала, чтобы та женщина ушла или она вызовет милицию. Чуть позже я услышала, как в кухне все падает на пол. Я выбежала из комнаты и побежала в кухню. Там увидела, как эта женщина кидается на маму с ножом. Мама уже была вся в крови, и эта женщина пыталась выцарапать ей глаза. Мама кричала, чтобы я вызвала милицию. Я побежала в комнату и пыталась позвонить в милицию, но меня никто не слушал и бросали трубку. Я снова вбежала в кухню и увидела: эта женщина продолжает кидаться на маму с ножом. Я схватила за руку и пыталась отвести нож в сторону. Женщина начала меня бить ногами по рукам, ногам и в живот. Она сказала, если я не отойду, она меня убьет. Мама в этот момент сидела вся в крови на полу кухни, а женщина держала ее рукой за лицо. Она требовала, чтобы мы дали деньги. Я побежала в прихожую и взяла все деньги, которые были у мамы в сумочке на вешалке, и принесла. Сколько было в кошельке – я не помню. Женщина взяла деньги и начала их пересчитывать, держа маму за волосы. Когда она пересчитала деньги, крикнула: «Мало!», и потребовала принести доллары, а потом ударила меня ножом в правую коленку. Выбегая из кухни, я видела, как женщина начала наносить удары ножом маме по лицу. Я выскочила на площадку и стала звать соседей, звонила во все двери, но никто не открывал».

И, наконец, показания Шальновой.

Первое объяснение она давала в двадцать один час тридцать минут девятнадцатого июня 2002 года, в день убийства, в районном отделе милиции. Молодой лейтенант милиции торопливо записывал слова Анны, морщась от запаха крови. В помещении стояла невыносимая духота, Анна взмокла и сидела на табуретке, стараясь ни к чему не прикасаться, чтобы не испачкать.

Через двадцать минут лейтенант протянул Анне два исписанных листка.

— Подпишите, только осторожно, чтобы не испачкать, — предупредил он. Как ни старалась Анна, с трудом удерживая ручку влажной рукой, но все-таки оставила на бумаге кровавый отпечаток указательного пальца левой руки. (С тех пор каждый, кто изучал дело, не задерживался на странице под номером тридцать пять, и перелистывал, не успев прочитать до конца).

Итак, первые показания Шальновой.

«Примерно в шесть часов вечера я увидела Викторию с дочерью, они шли по направлению к дому. Увидев их, я спряталась за дерево. Пройдя мимо и не заметив меня, они вошли в парадную и стали подниматься по лестнице, а вслед за ними и я. Когда Виктория открывала ключом свою квартиру, мы встретились, и она пригласила меня зайти в квартиру, мы прошли в кухню, а ее дочь ушла в другую комнату и в разговоре не участвовала. На кухне она предложила кофе и поставила чайник на плиту. Я спросила, «где Герман?», она ответила, что в командировке. Я начала говорить о своих проблемах с ребенком, он болеет, не хватает денег на лекарства, и Герман знает об этом, но не помогает. В ответ Виктория начала срываться, говорить на повышенных тонах, мол, разговор закончен, начала угрожать физической расправой, кричала: «сейчас размажу по стенке и лишу материнства!». Затем она вышла из кухни, пошла к дочери и дала ей какой-то номер телефона и попросила позвонить Сереже из райотдела. Я сидела на кухне на табурете, Виктория, вернувшись, начала меня оскорблять и размахивать руками. Я сказала ей: «Виктория! Мне драка не нужна, уже одна была, мне нелегко растить одной ребенка», а она в ответ: «Мы с Германом превосходно воспитаем ребенка без тебя!», у них, мол, давно такое желание. Я пожелала ей того же. Она ударила меня рукой по лицу. Я встала и тоже ударила, между нами завязалась драка, Виктория схватила меня за руки и укусила за пальцы правой руки, чтобы не била, но я вырвалась, пытаясь её успокоить. Затем, схватив за волосы, она принялась бить меня головой об газовую плиту, мне пришлось схватить ее за волосы левой рукой и мы продолжали драться. Затем Виктория схватила нож и начала кричать, что убьет меня. Увидев нож, я схватила левой рукой за лезвие и с трудом вырвала нож из ее рук. Драка продолжалась. Я держала Викторию за волосы, а левой рукой отмахивалась от ее ударов и очевидно, ножом попадала в область лица. Затем сзади подбежала дочь Виктории и, схватив меня за волосы, пыталась оттащить, но не смогла. Затем мы упали на пол и продолжали бороться, а ее дочь побежала звать на помощь. Спустя некоторое время Виктория начала меня отпускать, наверное, упала в обморок. Увидев её без движения, я встала и отошла. Посмотрев на себя, увидела: моя блузка и джинсы все в крови. В этот момент прибежали соседи».

Ночью, в изоляторе временного содержания, Анна отмылась от крови, переоделась в одежду, принесенную матерью, и начала постигать ранее незнакомый мир.

Через месяц Анна полностью освоилась в следственном изоляторе. Первые три дня были ужасными и бессонными, а в последующие дни Анна отоспалась, перезнакомилась со всеми сокамерницами, с одной даже подружилась. Потом и аппетит вернулся благодаря передачам. Днем спала, а ночью начиналась активная деятельность. Вскоре обнаружилась знакомая в соседней камере, с которой Анна проболтала почти до утра благодаря заначке в пятьдесят гривен, которую Анна быстренько сунула в руку ночной надзирательницы. В общем, жизнь постепенно наладилась. К этому времени появился новый адвокат.

Девятнадцатого июля 2002 года в десять часов утра Анна вместе с адвокатом сидела в кабинете, закинув ногу на ногу и уверенно глядя следователю в глаза. Следователь был уже другой. На вопросы, периодически зевая, Шальнова отвечала следующее.

— Я являюсь инвалидом второй группы по причине психического заболевания — эпилепсии. Я хотела поговорить с мужем еще раз по поводу алиментов. Поэтому, узнав его адрес в адресном бюро, я решила приехать к нему домой. В квартире никого не было, и я решила дождаться мужа. Вскоре пришла потерпевшая со своей дочкой и, завидев меня, сама же предложила мне пройти в квартиру и поговорить. Я согласилась. У нас завязался разговор, она спрашивала о ребенке и обо мне. Никаких ссор не возникало. А потом мое спокойствие начало выводить её из себя, она стала нервничать, угрожать мне, что сейчас позовет ребят из райотдела. Пошла к дочке и велела вызвать знакомых из милиции, какого-то Сережу, что он приедет и спустит меня с лестницы. Я сказала: «Вы знаете, Виктория, нечего мне угрожать, пусть лучше спустят с лестницы, чем продолжать жить такой жизнью». Это еще больше ее возмутило, она подошла и ударила меня сильно по лицу правой рукой. Я встала и сказала: «Виктория, зачем вы это начинаете?». Она ответила: «Я вообще могу тебя убить, и мне за это ничего не будет», и еще раз ударила. Я схватила её за руку, пытаясь обороняться, завязалась маленькая ссора и после этого ничего не помню. В какой-то момент я вдруг увидела в руках Виктории нож. Я очень испугалась, поэтому хорошо запомнила, как она кричала: «Сейчас убью тебя!», а потом у нас был разговор, ее муж давно просит родить ребенка, но она в своем возрасте сорок два года родить не может, и они подумывают забрать моего ребенка. Я пыталась отвести от себя нож. Она кричала: «Сейчас убью тебя, а потом и твой ребенок отправится за тобой». После этого я уже не помню, что происходило дальше, помню только, как она пыталась ударить меня этим ножом. Единственное помню, как всю меня начало сильно трусить, вообще все как бы замерло передо мною, и я помню только одно, — у нее в руках был нож. Когда я очнулась, она лежала, а я сидела на полу напротив. Я хотела отойти, но почувствовала, как меня всю трусит, ноги подкашиваются, и встать я не смогла. У меня сильно болела и кружилась голова, меня тошнило, когда я увидела кровь. Я попыталась встать, но не смогла, руки трусились, я ослабела и отползла в коридор, идти не могла.

Анна замолчала и посмотрела на адвоката. Встретив ободряющий взгляд, произнесла.

— Ну вот, в общем-то, все рассказала, как было.

Закончив писать, следователь поднял голову и, наморщив лоб, спросил.

— А откуда же столько повреждений в области лица и шеи у потерпевшей? Вот, тридцать шесть колото-резаных ран!

— Ну как откуда! Видимо, у нее в руке был нож, мы дрались и стояли друг против друга, нож был у нее в руке, я пыталась отвести эти удары, и видимо, они попадали … в лицо и шею.

— Вопросы есть? – обращаясь к адвокату, спросил следователь.

— Да, конечно, — ответила адвокат.

— Задавайте.

— Скажите, Шальнова, вы осознавали реальную угрозу вашей жизни?

— Конечно! Я очень осознавала реальную угрозу своей жизни, она постоянно угрожала мне ножом и кричала, что убьет. Защищаясь, я просила: «Виктория, не надо, у нас же есть дети, подумай о них»! Все случившееся произошло в результате её нервного срыва и ненависти ко мне, которую Виктория сначала прикрывала, а потом не смогла сдержать. Я всего лишь вынуждена была защищать свою жизнь. Умышленной смерти я Виктории не желала.

Размышления (в одиночестве).

Михаил Андреевич размышлять предпочитал в одиночестве. Такое состояние он вообще считал самым лучшим времяпрепровождением, но делал при этом оговорку: одиночество — великая вещь! Особенно тогда, когда ты не один. Впрочем, стремление быть в одиночестве было не удивительным: в бабьем царстве (жена и три дочери) покоя, необходимого для созерцания и размышления, Пушкарев не имел. Со временем выработался определенный ритуал — возвращаться с работы домой пешком. Иногда размышления настолько его поглощали, что он, сам того не замечая, начинал разговаривать вслух, не обращая внимания на недоуменные взгляды прохожих.

Было уже темно, когда Михаил Андреевич, завершив изучение дела, направился домой. Он шел и вспоминал прочитанное. Ведь вначале все казалось таким простым и ясным, — пришла, схватила нож и убила при свидетелях, но потом, когда закончил изучать, понял: дело показалось простым только на первый взгляд, а если вникнуть глубже, все оказалось гораздо сложнее.

В ходе расследования была проведена стационарная судебно-психиатрическая экспертиза в Одесской психиатрической больнице. Эксперты установили: Шальнова вменяемая, хроническим психическим заболеванием не страдала и не страдает. При обследовании не были выявлены признаки какого-либо временного болезненного расстройства психики. Она могла в полной мере осознавать значение своих действий. Тем не менее, та же экспертиза пришла к выводу: Шальнова страдает эпилептическими приступами, причиной которых является аскаридоз, то есть болезнь «грязных рук».

Но приступы, как следовало из заключения, были не столь резко выражены и не лишали Шальнову в полной мере понимать фактическое значение совершаемых поступков; припадки не влияли на адекватное восприятие окружающей действительности и позволяли руководить своими действиями.

— То есть, — пришел к заключению Михаил Андреевич, — наличие эпилептических припадков не может повлечь за собой правовых последствий и не оправдывает ее действия. — Главное, — размышлял Пушкарев, — она вменяемая и не страдает психическим заболеванием, а ее диагноз, это скорее невралгия, чем душевное заболевание. Вероятно, этим диагнозом и воспользуется защита Шальновой.

Было еще и другое обстоятельство, которое существенно осложняло задачу. Шальнова за четыре года до убийства была официально признана инвалидом второй группы.

И было третье, самое существенное. Другая экспертиза, психологическая, пришла к заключению: у Анны отмечаются нарушения внимания и памяти, а также общей психической деятельности, характерные для лиц с наличием психической патологии, в частности, эпилепсии.

Психологи определили у Шальновой такие особенности:

— эгоцентризм, склонность к накоплению эмоционально – отрицательных переживаний;

— застреваемость на эмоциональных раздражителях, повышенная обидчивость;

— обостренное чувство справедливости и собственного достоинства (здесь Михаил Андреевич, прочитав, усмехнулся, — уж больно острое было у Шальновой чувство справедливости, как хорошо заточенный нож).

Эти особенности, как отметили эксперты, носят ярко выраженный характер и могли оказывать существенное влияние на ее поведение в исследуемой ситуации. Поэтому эксперты пришли к выводу: в момент совершения убийства Шальнова находилась в состоянии аномального аффекта, а причину определили следующим образом: это реакция на встречу с потерпевшей, поведение которой было воспринято Анной как агрессивное, угрожающее, унижающее и оскорбляющее ее достоинство, отчасти из-за предшествующих аффективных комплексов. Заболевание эпилепсией оказало существенное влияние на возникновение аномального аффекта в момент совершения инкриминируемого ей деяния.

Но и это далеко не все. Было четвертое обстоятельство, быть может, самое существенное.

Протоколы следственных действий недвусмысленно свидетельствовали, все изменилось в пользу Шальновой в один прекрасный момент, когда ее стала защищать адвокат Вострикова. Именно тогда Анна начала ссылаться на нервное потрясение и забывчивость. Тогда же была назначена психологическая экспертиза, и появился на божий свет аномальный аффект.

Получив заключение экспертов, следователь изменил обвинение. Теперь Шальнову обвиняли в убийстве в состоянии сильного душевного волнения.

Для Пушкарева стало очевидным: обвинение Шальновой не только не соответствует событиям девятнадцатого июня, но и противоречит нормам уголовного закона. Чтобы признать убийство совершенным в состоянии сильного душевного волнения, одного лишь физиологического (аномального) аффекта обвиняемой недостаточно, должны иметь место неправомерные действия потерпевшей, которые вызвали этот аффект. А по материалам дела потерпевшая таковых действий по отношению к Шальновой не совершала, а наоборот, проявила добрую волю, пригласила Анну зайти в квартиру и даже намеревалась угостить кофе. На теле Анны, в отличие от Виктории, судебно-медицинские эксперты обнаружили только припухлость мизинца на правой руке, другие повреждения отсутствовали. Все материалы дела подтверждали отсутствие неправомерных действий пострадавшей.

Более того, на согнутом ноже, который нашли при уборке квартиры, криминалистическая экспертиза обнаружила кровь Виктории, а не Шальновой.

Таким образом, второй критерий сильного душевного волнения, а именно: неправомерные действия потерпевшей, по делу начисто отсутствовал.

Но прокурор и следователь приняли во внимание только заключение психологической экспертизы, а на все остальное глаза закрыли (не заметили, или не хотели заметить). Именно тогда, когда защитником стала Вострикова, они в один голос начали говорить (как рассказывала Лидия Михайловна) — ничего не можем сделать, поскольку психологи установили у Шальновой признаки аномального аффекта в момент убийства. Заключение эксперта факт объективный и бесспорный, убеждали потерпевшую серьезные люди в прокуратуре, надо соглашаться с экспертизой, против нее не пойдешь. Юриспруденция – штука тонкая.

К этому времени Михаил Андреевич уже пришел домой. Было поздно, его домашние спали, поэтому он продолжил свой анализ, рассуждая шепотом и меряя по диагонали свою комнату-кабинет.

— Так вот, четвертое обстоятельство заключается в следующем: со стороны обвиняемой была открыта кредитная линия, в наличии кредитный портфель доверия внушительных размеров (Михаил Андреевич был человеком деликатным и осторожным, поэтому грубое слово «взятка» не произносил всуе, а предпочитал более мягкое определение).

Наступила ночь. Было почти двенадцать, но спать Пушкарев не хотел, чрезвычайные обстоятельства дела не вмещались в душе и требовали выхода, поэтому Михаил Андреевич продолжал ходить по комнате из угла в угол и глаголил.

— Кажется, послышались голоса наших уважаемых фигурантов дела (вслух начал было Пушкарев, вступая в дискуссию с невидимыми оппонентами). — Что? Не расслышал? А-а-а, откуда такой вывод вытекает? И на каком основании позволяю себе предполагать кредитный портфель доверия? О-очень хорошо. Я отвечу, но только при одном условии. Каком? О-очень простом. Желаю, чтобы выражение крайней степени озабоченности с ваших физиономий не стиралось и продолжало усиливаться.

— Согласны? — не унимался Михаил Андреевич. — Не слышу! Согласны или нет? А-а-а, я понял ваш неразборчивый и нервный лепет – вы не согласны! О-очень хорошо! И я знаю почему! Потому что мой вывод, уважаемые господа фигуранты, вытекает из материалов уголовного дела. Все очень просто. Берем в руки и смотрим. Так, так, так. Вот, пожалуйста: дело от первого до шестьдесят девятого листа свидетельствует, что в этот период времени следователь доверял показаниям потерпевшей, свидетелям и другим доказательствам — заключениям экспертиз, протоколам осмотра места происшествия, вещественным доказательствам и прочим объективным штучкам. А вот после шестьдесят девятого листа материалы свидетельствуют об обратном, — следователь внезапно и полностью утратил веру доказательствам, а доверять начал обвиняемой, и только ей. Ну? Что скажете, уважаемые? Не слышу! А-а, вы хотите, даже настаиваете, чтобы я доказал! Извольте, сделайте одолжение.

Наш трибун настолько увлекся дискуссией, что перешел с тихого шепота на громкий, что повлекло за собой следующее: недовольный голос из спальни призывал закончить диспут и ложиться спать, ибо время было позднее. Но Михаил Андреевич остановиться не мог — фигуранты настаивали: поконкретней, поконкретней, пожалуйста.

— Должен признаться, — Михаил Андреевич перешел, учитывая обстановку в доме, на тихий шепот, — более конкретно не могу сказать, о чем очень сожалею, но готов сообщить своим оппонентам: кредитный договор доверия был подписан в период с одиннадцатого по девятнадцатое июля 2002 года, что также вытекает из материалов дела. Поконкретней может сказать Валечка Вострикова, только она знает место, время и другие обстоятельства совершения этого действия. Ей виднее.

Несмотря на все старания Пушкарева, образ Валечки Востриковой на сцене не появлялся, чем не преминули воспользоваться фигуранты. — То-то же! Значит, конкретней не можете, а то… лишь бы сказать, … наговорить, — с облегчением воскликнули озабоченные оппоненты.

Тут, надо заметить, Михаил Андреевич своим предположением попал прямо в десятку. Ведь всего несколько месяцев назад Валечка, сосредоточенная, сидела в своем «Пежо» возле следственного управления. Она бережно раскладывала иностранную валюту (доллары США) на переднем пассажирском сиденье по стопочкам, чтобы в каждой было по одной тысяче (стопочка к стопочке), изредка поднимая голову и оглядываясь по сторонам, опасаясь, чтобы посторонние взгляды не помешали ее священнодействию. Разложив, еще раз пересчитала. Для верности. Денежки счет любят. Потом все стопочки сложила в одну, завернула в листок белой бумаги (формата А4) и сунула в сумочку. Правда, когда собиралась выходить из машины, все-таки не удержалась. Раскрыв сумочку, развернула сверток и, вытащив одну купюру, положила в свой кошелек (ну, вы ж понимаете!), после чего, поместив сверток обратно и энергично выйдя из машины, направилась к следователю.

Тем не менее, оживленная дискуссия на этом резко прервалась, фигуранты исчезли, а Михаил Андреевич загрустил.

— Лично для меня, — продолжал вслух Пушкарев, прохаживаясь по комнате и вздыхая, — вывод о наличии кредитного портфеля доверия является неутешительным. С этим портфелем очень трудно бороться, гораздо труднее, чем оспаривать правовую оценку или квалификацию преступления. При его наличии убедить или переубедить кого-то – безнадежное дело. Но рано или поздно кредит доверия заканчивается, и тогда возвращаются закон, справедливость, и логика. Вот только когда он закончится? – в очередной раз вздохнул Михаил Андреевич.

-А вдруг это не так? Вдруг ошибаюсь? Ну, допустим, тогда почему суд принял решение о рассмотрении дела в закрытом заседании. Почему? – пытал себя Михаил Андреевич. — Так просто закрытым заседание не объявляют — никаких тайн, государственных или интимных, в деле не имелось. Скорее всего, такое решение суда было вызвано тем, что потерпевшая пригласила знакомую журналистку, пытаясь с ее помощью хоть как-то отстоять свои права.

— Хорошо, — не мог успокоиться Михаил Андреевич, — но откуда деньги у Шальновых для такого доверия? Судя по всему, денег нет: зарплата уборщицы у матери, пенсия Анны по инвалидности, — вот и весь их заработок, других доходов нет. Если не деньги, тогда в чем причина таких незаконных действий, — продолжая находиться в замешательстве, раздумывал Пушкарев, прохаживаясь из угла в угол. — Других-то причин и не могло быть, только деньги. Хорошо, но откуда? Вот в чем вопрос? И на этот вопрос у меня, к сожалению, ответа нет.

От долгого хождения Михаила Андреевича сморила наконец-то усталость, и вскоре он уснул крепким сном.

Прошла неделя.

Первое, что решил сделать Михаил Андреевич, снять копии с основных протоколов по делу. – Все может быть, — думал Михаил Андреевич, поднимаясь в канцелярию суда. — Надо быть предусмотрительным, — решил он, — а вдруг в один прекрасный момент обнаружится, что та же Шальнова говорила совсем другое. Вдруг появятся новые протоколы с другими показаниями.

Утром следующего дня позвонила Лидия Михайловна.

— Ну как там! Михаил Андреевич, можно прийти или еще рано?

— Приходите, я жду вас.

Через час, с трудом переводя дыхание, Лидия Михайловна вошла в кабинет, с надеждой всматриваясь в лицо адвоката, и нетерпеливо спросила.

— Ну что скажете? Убийца действительно была в душевном волнении?

— Конечно, нет, — сразу же ответил Михаил Андреевич, жестом приглашая присесть, — никакого волнения не было. Как не было аномального аффекта у виновной, так и не было противоправных действий со стороны вашей дочери. Нет, здесь умышленное убийство с особой жестокостью и по корыстным мотивам: убивала ведь ради денег да еще в присутствии малолетнего ребенка, с причинением особой боли и страданий, с нанесением многочисленных повреждений, в том числе связанных с обезображиванием лица. Здесь не аффект, Лидия Михайловна, здесь другое.

— Что же?

— Здесь кредитный портфель доверия, причем крупного размера. При таком доверии, как говорится, суд может на свободу выпустить убийцу вашей дочери и ограничиться отсрочкой исполнения приговора. Максимальное наказание по статье об убийстве в состоянии сильного душевного волнения – пять лет лишения свободы, это преступление средней тяжести, даже не тяжкое. Шальнова инвалид второй группы и малолетний ребенок на руках. При таких обстоятельствах суд может назначить, допустим, пять лет, освободить от отбытия наказания с отсрочкой исполнения приговора сроком на три года и выпустить из-под стражи в зале суда. И все. Кроме того, убийство в состоянии сильного душевного волнения всегда подпадало под амнистию, которые у нас объявляются часто, почти каждый год. Поэтому я не могу исключить, что Шальнова может выйти на свободу по амнистии.

Как? Что вы! Неужели это возможно? – не удержавшись, испуганно воскликнула Лидия Михайловна, недоверчиво глядя на адвоката.

В нашей жизни, — усмехнувшись, ответил Пушкарев после секундной паузы, — все возможно, … все! Поверьте мне, я тщательно изучил материалы дела и убедился, это была не какая-та «зацепочка», как говорила предыдущий адвокат, а чудовищная несправедливость, замешанная на корысти и цинизме, полностью противоречащая не только нормам уголовного закона, но и морали. Притом, все было сделано с профессиональной точки зрения неграмотно, банально и примитивно. Но к сожалению, иногда кредитный портфель бывает важнее совести. … К сожалению.

Михаил Андреевич, вздохнув, повернул голову к окну и замолчал. Наступила пауза. Лидия Михайловна, понурив голову, наконец-то проговорила глухим голосом:

— Так что мы будем делать, Михаил Андреевич?

— Что делать!? — чуть замешкавшись, воскликнул Пушкарев. — Работать надо! Не знаю, сколько времени все это займет, но знаю точно: рано или поздно мы добьемся своего, не сомневайтесь. Добьемся, чтобы виновную осудили по закону.

— Да, — вздохнула Зинаида Григорьевна, — как положено… Вся надежда только на вас. Михаил Андреевич! Прошу вас, помогите!

Лидия Михайловна, порывшись в сумочке, вынула фотографию и положила на стол.

— Смотрите, какая она была!

С фотографии на Михаила Андреевича смотрела счастливая Виктория, обнимающая своих детей. Все трое радостно смеялись.

— Красивая! — не выдержал Пушкарев.

«Ангел»

(первое заседание)

Утром Михаил Андреевич проснулся с чувством беспокойства, чего раньше никогда не было. Причиной могло быть только одно обстоятельство — сегодня в одиннадцать часов первое заседание по делу Шальновой. Каким оно будет, он не знал. Все-таки подсудимая нервнобольная, а вдруг припадок?

— Может быть, — думал Михаил Андреевич, — будет специально демонстрировать конвульсии, устроит представление, чтобы поверили в эпилепсию. Впрочем, не буду загадывать наперед.

Примерно в десять часов сорок пять минут Пушкарев торопливо шел по коридору в зал судебных заседаний с портфелем в руках. В конце коридора он заметил Лидию Михайловну, стоявшую возле окна. Увидев его, она направилась навстречу и, приблизившись почти вплотную, тревожным голосом зашептала:

— Судья уже в зале, я видела, как она прошла.

Михаил Андреевич кивнул головой в знак согласия и, открыв дверь, зашел в зал.

За судейским столом сидела судья, чуть в стороне, секретарша и прокурор, миловидная девушка лет двадцати пяти, в джинсах и белой кружевной кофточке. На передней скамье сидела женщина средних лет.

— Мать подсудимой, — предположил Пушкарев. За решеткой, на скамье подсудимых, никого не было.

Завидев Михаила Андреевича, судья произнесла:

— Ждем адвоката, она занята в другом процессе.

Пушкарев подошел к свободному месту за столом, где разместились секретарь с прокурором, и начал вынимать из портфеля досье по делу. Судья что-то торопливо писала. Прошло пять минут. Тишина. Не выдержав, он поднялся и со словами извинения вышел в коридор, к Лидии Михайловне.

— Что!?

— Ждем Вострикову, она занята в другом деле, — объяснил шепотом Пушкарев.

Прошел час, Востриковой не было. Пушкарев продолжал мерить шагами коридор, периодически поглядывая на часы.

— Все, — пришел к выводу Пушкарев, — сомнений нет. Теперь все понятно! Кредит доверия налицо. Это же небывалый случай в адвокатской практике, чтобы судья столько времени ждал адвоката. Обычно бывает наоборот, когда адвокат два часа ждет в коридоре.

Наконец, примчалась Вострикова. Вслед за ней вошли Михаил Андреевич с потерпевшей. Вскоре привели Анну. Все оживились. Михаил Андреевич увидел ее впервые. Хрупкую на вид, невысокого роста, молодую светловолосую девушку с наручниками на запястьях сопровождали два рослых вооруженных конвоира. Когда завели в клетку, Анна подняла голову, и Пушкареву стало немного не по себе.

— Неужели девушка с таким миловидным лицом и ангельским взглядом могла совершить убийство с особой жестокостью. Сейчас будет плакать, просить прощение, умолять о снисхождении, — раздумывал он, глядя на «ангела».

Началось судебное заседание. «Ангел» был краток и красноречием не отличался. Оказывается (кто бы мог подумать!), все было наоборот, это ей пришлось бороться за свою жизнь, ей угрожали и хотели убить, а она только защищалась. И почему-то так, что причинила потерпевшей тридцать шесть колото-резаных ран, отрезала ухо и нос, перерезала сонную артерию, а у самой ни одной царапинки. Слез не было, прощения не просила, о снисхождении не умоляла, но говорила и смотрела на Пушкарева с откровенной наглостью.

Как только закончили допрашивать Анну, сразу же поднялась Вострикова и, теребя в руках листок бумаги, произнесла:

— У меня ходатайство имеется. Прошу вас, ваша честь, допустить к участию в деле в качестве общественного защитника маму подсудимой, Шальнову Раису Васильевну.

Прокурор. — Я согласна.

— Суд, совещаясь на месте, определил, — недолго раздумывая, произнесла судья, — допустить Шальнову Раису Васильевну к участию в деле в качестве защитника подсудимой.

Но позвольте же, позвольте же, — не сдержался Михаил Андреевич, переводя взгляд с прокурора на судью, — она же допрошена в качестве свидетеля и не может быть защитником.

Судья, ни слова не говоря, начала собирать бумаги со стола.

— У меня тоже есть ходатайство, Ваша честь, – срывающимся от волнения голосом произнес Пушкарев, обращаясь к судье.

— Какое? — не поднимая голову, спросила судья.

— Прошу суд фиксировать судебный процесс с помощью звукозаписи.

Тотчас поднялась Вострикова и скороговоркой проговорила. — Оснований нет, Ваша честь.

Прокурор. — Я согласна с защитником подсудимой.

Подсудимая Шальнова: — Я тоже согласна с моим адвокатом.

— Михаил Андреевич, — обратилась к нему судья, — вы же знаете, такой возможности нет, в этом зале нет звукозаписывающей аппаратуры, как я могу фиксировать? Чем?

— Но в других залах есть, — робко возразил Пушкарев.

— Ну, в других, возможно, и есть, а в этом – нет, — подвела черту судья и через мгновение: — В ходатайстве отказано. По делу объявляется перерыв, судебное заседание окончено. С этими словами она поднялась и, обведя взглядом присутствующих, добавила. — На сегодня все, встречаемся через месяц.

— Я ничего понять не могу, — говорил Пушкарев с растерянным видом, идя рядом с Лидией Михайловной. — Как могла судья назначить защитником подсудимой человека, которого в ходе следствия допрашивали в качестве свидетеля? Ну ладно, Бог с этим, но отказать в фиксации судебного процесса! Этого я понять никак не могу. Впрочем, — вдруг Михаил Петрович остановился, — я догадываюсь, почему судья так поступила.

— Почему? — спросила Лидия Михайловна.

— Очень просто! Она не заинтересована в звукозаписи судебного процесса, ведь все действия и решения судьи будут зафиксированы, изменить их будет невозможно, в отличие от протокола, в котором при желании многое можно переписать. Суд отказал, хотя отказ в удовлетворении такого ходатайства влечет за собой отмену приговора. И судья об этом знает.

— О чем знает? – не поняла потерпевшая.

— Она знает: отказ в фиксации процесса — это автоматическая отмена приговора, но все равно пошла на это. Это означает: ей все равно, отменят ли приговор или оставят в силе.

— Как же может быть все равно? – несколько озадачено произнесла Лидия Михайловна. — Ведь каждый судья хочет, чтобы … .

— Не каждый, — перебив её, отчеканил Михаил Андреевич, — не каждый, а считанные единицы, а всем остальным все равно. Понимаете ли, Лидия Михайловна, есть очень опасная душевная болезнь под названием «Мне все равно» или «Меня это не интересует». Знаете, многие страдают, а лекарств нет.

Михаил Андреевич остановился и о чем-то задумался.

— Лидия Михайловна! Подождите меня внизу, я хочу поговорить с прокурором.

Дождавшись обвинительницу, выходившую последней из зала, Пушкарев спросил.

— Почему вы не с нами, а против нас?

— Вы же понимаете, — ответила прокурор, — закон требует от меня объективного отношения, все сомнения толкуются в пользу обвиняемого, ну вы же понимаете!

Смысл выражения «ну вы же понимаете?!» Михаил Андреевич не понимал, поэтому спросил.

— Извините, что конкретно я должен понимать?

— Ну как что? – удивилась обвинительница, — по закону так положено. Разве вы не знаете?

— Конечно, все по закону, — согласился Пушкарев, — я согласен, именно объективного отношения, тут вы совершенно правы. Но позвольте спросить? — пытливо произнес Михаил Андреевич.

— Спрашивайте, — равнодушно ответила обвинительница.

— По всем ли уголовным делам вы занимаете такую «объективную» позицию, или только по этому?

Тут раздалась мелодия мобильного телефона. Обвинительница извинилась и, отвернувшись, начала с возмущением кому-то говорить в трубку.

Михаил Андреевич, прождав минуту, развернулся и спустился в вестибюль, где его дожидалась Лидия Михайловна.

— Ну что она сказала?

— Ничего нового, у нее никакого интереса в деле нет, и она стремится объективно, без предвзятости исследовать обстоятельства дела.

— А почему же тогда все вопросы решает только в пользу убийцы?

— Вы же понимаете? – с сарказмом ответил Пушкарев.

— Но как она могла так! – еле скрывая возмущение, воскликнула потерпевшая, — ведь она прокурор, она же мать, или будет матерью когда-то. Как же могла так поступить! А если бы ее дочь зарезали?

— Успокойтесь, Лидия Михайловна, когда будут резать, тогда будет думать точно так же, как вы, а сейчас думает по-другому. Не её же ребенка убивали, ну вы же понимаете?!

— Да, конечно, я понимаю, — успокоившись, страдальчески вздохнула Лидия Михайловна, — но все-таки хотелось бы по-другому, чтобы понимали мое горе, мои слезы, а вышло так: больше понимают убийцу. Может, Михаил Андреевич, к прокурору на прием сходим, он-то должен навести порядок.

— Конечно, Лидия Михайловна, прокурор понимает, как же без этого.

В глубине души Пушкарев знал: визит к прокурору – дело бессмысленное и безнадежное. Но потерпевшая все еще надеялась на прокурора — оплота законности, справедливости и правопорядка, поэтому пришлось согласиться.

— Ну что ж, давайте сходим, — вздохнув, Михаил Андреевич достал из портфеля записную книжку и, перелистав несколько страниц, произнес:

— Завтра приемный день. Сходим, не будет откладывать в долгий ящик.

— Может быть, завтра что-то решится, — Лидия Михайловна улыбнулась и, попрощавшись, направилась домой.

В тюрьме

На следующий день Раиса Васильевна Шальнова входила в следственный изолятор. После всех формальностей она оказалась в коридоре следственного корпуса и с замиранием сердца смотрела на обитую металлическим листом дверь, откуда должна была выйти ее Анна. Наконец, прождав минут двадцать, увидела чадо свое и, с радостной улыбкой обняв дочь, зашла вместе с ней в кабинет.

— Кушай, Анка, — ласково говорила она, с нежностью глядя на дочь, выкладывая на стол из-за пазухи бутерброды с ветчиной и салом, тайком пронесенные мимо охраны, — кушай, сокровище мое.

Анна, с благодарностью глядя на мать, двумя руками обхватила бутерброд и с жадностью принялась жевать.

— Горе мое, как ты тут?

— Нормально, — с набитым ртом, с трудом выдавила из себя Анна, — привыкаю.

— Таблетки принимаешь?

— Так ведь у меня здесь и припадков нет, все нормально, Райка. Ты лучше принеси мне в следующий раз пилочку для ногтей, помаду, сигарет побольше, а то здесь все курят и не хватает.

-А какие сигареты, Аннушка.

— Ну, хорошие чтобы были, Райка, ты знаешь. Ну чего стоишь, садись, — предложила Анна, продолжая жевать, — ну, а что там, в суде?

Раиса, покосясь на дверь, присела на табурет, привинченный к полу и, наклонившись к Анне, скороговоркой зашептала прямо в ухо.

— Все нормально, Анка, все будет хорошо, адвокатша самая крутая, взяла деньги, обещала, что ты будешь на свободе, она говорила, что всё будет путём. Она с прокурором вась-вась и судья у неё подруга.

Вначале Анна напряженно вслушивалась в слова матери, но потом, с трудом дожевав остаток бутерброда и облизывая губы, нервно произнесла:

— Когда?

— Что когда?

— Когда я буду дома? — с плохо скрываемым раздражением переспросила Анна.

— Ну, адвокатша сказала, примерно через месяц.

— Через месяц? Ты что, Райка! Я тут убьюсь, а ты – через месяц.

— Анка, потерпи немножко, все будет хорошо. Доедай, доедай, — настойчиво произнесла Раиса, заметив, что дочь перестала жевать.

— Нет, все уже, больше не могу, … наелась, — Анна перевела дух.

— Ну, может, еще кусочек, — предложила Раиса.

— Нет, не могу.

— Тогда возьми с собой туда, в камеру.

— Ну да, еще чего не хватало, я что им, мать Тереза, что ли! Буду им жрать таскать, … ветчину, перебьются. Лучше ты доешь.

Мать осторожно взяла ломоть хлеба с ветчиной и принялась жевать.

— А пить что-то есть?

— Ах, пить, — спохватилась с полным ртом Раиса, — ну, конечно, есть. Продолжая жевать, достала из-за пазухи маленькую бутылочку «Пепси» и протянула дочери.

В кабинете забулькало.

Дождавшись, когда бутылочка опустошится, мать продолжила:

— Я теперь могу чуть ли не каждый день приходить к тебе, слышишь, защитникам это можно.

— Угу, — закончив пить и затянувшись сигаретой, промычала Анна.

— Так что не переживай, буду таскать еду и питье. Будешь кушать здесь, а на передачи у меня денег нет. С тобой сколько сидят-то?

— Со мной пятеро.

— Ну вот, это же жратвы на пятерых надо передавать, а мне-то накладно выходит, поэтому лучше сюда приносить.

— А вдруг засекут?

— Не-а, я на подкладке накладные карманы нашила, да и женщин-то особо не шмонают при входе, так что не переживай, с голоду не умрешь. Да, совсем забыла, адвокатша просила тебе передать, чтобы на время легла на больничку.

— А как?

— Ну как! Парочку припадков сделай в камере и все, в больничку на пару недель, там все-таки легче, — Раиса придвинулась к Анне и зашептала в ухо. — У адвокатши там свой человек, понятно тебе?!

— Угу.

Минуту они молча сидели друг против друга. Раиса, как будто после долгой разлуки, все время пыталась рукой прикоснуться к дочери, то бралась за рукав, но принималась нежно поглаживать ладонь. Вдруг Анна внезапно рассмеялась.

— Ты чего?! – удивилась Раиса.

— Слушай, — сквозь смех произнесла Анна, — с какой стати Герман вдруг потерпевшим оказался?

— Не знаю, — пожала плечами Раиса, — адвокатша говорит, это неправильно, «терпилами» могут быть только родственники, а он «этой» даже мужем не был.

— Да она вообще никто ему! – с ненавистью вскричала Анна, вставая.

Выходя из тюрьмы, Раиса столкнулась с Востриковой.

— Ой, это вы! — Радостно воскликнула Шальнова, — здравствуйте!

— Здравствуйте, — улыбнулась Вострикова.

— Вы к Аннушке?

— Да.

— И я только что была у нее, она вас ждет — не дождется, вся просто извелась.

Вострикова кивнула в ответ и прошла в дверь.

Валентина Васильевна Вострикова в городе была известным адвокатом. Свою популярность она заслужила благодаря напору, настойчивости и умению договориться в самых порою безнадежных ситуациях. Решить вопрос для арестованного подзащитного ей труда не составляло, были бы деньги, а договориться можно с каждым, любой товар можно продать, главное — цена вопроса.

Родилась Валентина Васильевна в небольшой деревушке, расположенной примерно в семидесяти километрах от города. Детство и юность прошли там же, с родителями. Спокойная и размеренная провинциальная жизнь Валю совершенно не устраивала. В свои неполные двадцать лет она окончательно решила: жить в этом забытом Богом месте не будет и непременно уедет в город возле моря, невзирая на протесты матери. Валя хоть и родилась в деревне, но цену себе знала, трудностей и опасностей не боялась и была уверена: ей под силу преодолеть любые сложности и препятствия. Неуемной своей энергией она отличалась еще с самого раннего детства. Мать надеялась: с возрастом перегорит, образумится дитя её, но с каждым годом было сложнее заставить Валю жить так, как хотелось матери. Вера Филипповна, молдаванка по происхождению, была простой и рассудительной женщиной, вела большое хозяйство: домашний скот, куры и огород в двадцать соток. Прожив жизнь в неустанных хлопотах и трудах по добыванию хлеба насущного, Вера Филипповна мечтала: в старости дочка будет ей отрадой, но к великому сожалению, «отрада» пошла в своего отца, Василия Никаноровича Вострикова. Родителей он не знал, воспитывался в детском доме, поэтому происхождение его терялось в глубине веков. Определить, чья кровь текла в его жилах, было делом почти невозможным. Скорее всего, это было смесь кровей: не только болгарской, молдавской, цыганской и т.п., но возможно, и таких экзотических, как эфиопской или берберской, ибо характер он имел буйный. Другими словами, в грудной клетке Василия Никаноровича билось одновременно несколько сердец: волка, буйвола и кабана.

Первые годы супружеской жизни Василий Никанорович пытался силою отвоевать главенствующее место в семейной иерархии, но по причине тщедушного телосложения неизменно терпел поражение, поскольку Вера Филипповна по комплекции была значительно крупнее супруга. Вскоре Василий Никанорович прекратил попытки, но в душе все равно продолжал считать себя главой семьи.

Главным мерилом успешной жизни, по глубокому внутреннему убеждению Василия Никаноровича, был общественный статус. Стать начальником, неважно каким, пусть даже самым маленьким, — вот был предел его мечтаний. Несмотря на все усилия, карабкался Востриков по служебной лестнице крайне неудачно. Пробыв месяц бригадиром рыболовецкой бригады, он с позором был изгнан на берег. На должности помощника председателя правления Василий Никанорович пробыл буквально неделю. Словом, начальником он был никудышным. Впрочем, с этим он категорически не соглашался, а наоборот, полагал, с его рвением, жизненной энергией и умением руководить страна потеряла талантливого деятеля, а народ — выдающегося лидера.

— «Мечта – штука материальная», — часто любил он повторять слова своего друга-собутыльника, заезжего интеллигента-бомжа, Петра Семеновича Чувыркина, получившего от местного населения прозвище «философ» за свою привычку употреблять в разговоре различного рода философские сентенции.

Последней ступенькой в служебной лестнице была должность, наименование которой Василий Никанорович не мог выразить словами, но свои обязанности исполнял честно и добросовестно, как говорится, не за страх, а за совесть. Должность именовалась следующим образом: начальник землетрясения (так за глаза называли его соседи). Вот и сбылась Васина мечта, как говорится, материализовалась в полном объеме, хотя, конечно, не так, как ему хотелось, но все-таки.

Главной задачей своего существования руководитель катаклизмов считал потрясение основ общественного порядка и спокойной семейной жизни. Скорее всего, девиз его натуры звучал примерно так: никому не дать засохнуть. Все мало-мальски значимые события в жизни села, а именно: драки, скандалы, мелкое воровство и другие чрезвычайные происшествия были неизменно связаны с Василием Никаноровичем. Каждый раз, когда что-то подобное случалось с её благоверным, Вера Филипповна, всплескивая руками, ахала: опять мой Вася учудил!

Выражение лица при этом свидетельствовало о наличии смешанного чувства: с одной стороны, радость и удовлетворение от Васиных «чудачеств», которые все еще имеют место в её жизни. Половинка не дает засохнуть ни себе, ни ей. С другой стороны, Вера Филипповна с трудом скрывала беспокойство, поскольку устранение последствий такого «незасыхания» требовало материальных и денежных затрат, что, безусловно, омрачала радость бытия.

Но всему приходит конец. Пришел он и к Василию Никаноровичу в виде бескрайнего туманного моря. Собрался он как-то в один погожий сентябрьский день с друзьями на рыбалку. Сначала удача была на их стороне (улов был богатый), а потом отвернулась. Отметив улов выпивкой, не заметили, как тучи сгустились над горизонтом, а вскоре и вовсе начался шторм. Лодка на волне перевернулась, и сложил Василий Никанорович свою буйную головушку где-то в бескрайних глубинах морской пучины.

Валя, хоть и была дочерью своего отца, но смешение кровей приняло в ней другое направление, более рациональное, но не менее авантюрное. Если деяния Василия Никаноровича были по большему счету бессмысленными, то его дочь всегда знала, чего хочет, и достигала намеченной цели любыми средствами.

Появившись в городе, Валя поступила на подготовительное отделение юридического факультета университета и буквально через месяц закрутила роман с молодым женатым преподавателем, для чего особых усилий не требовалось. Валя имела яркую внешность, стройные ножки и при случае любила использовать ненормативную лексику, что придавало ей некоторую пикантность (перчинка!). Остальное было делом техники. Студенческие годы прошли бурно и созидательно. За время учебы Валентина Васильевна обросла связями со многими влиятельными чиновниками из прокуратуры, суда и милиции. Ходили слухи, что иногда даже была украшением стола. В последующем, когда Валя стала адвокатом (благодаря настойчивой протекции заместителя прокурора области), все наработанные связи она использовала только с одной благородной целью – положительно решать вопрос клиента.

Выполнив первую часть плана: получение диплома о высшем образовании и трудоустройство в коллегии адвокатов, Валя решила незамедлительно приступить к исполнению второй части, наиболее важной: замужество и рождение ребенка. Тут вышла заминка. Выяснилось — исполнить запланированное с таким же блеском, как и первую часть, не так уж и легко, скорее, почти невозможно. Тут впервые Валя начала догадываться, есть нечто такое, что не зависит от её способностей, желаний или внешних данных. Первый брак длился недолго и закончился скандальным разводом, второй — с половинчатым успехом: Валя забеременела и благополучно родила мальчика, третья попытка породила чувство ненависти к мужчинам, четвертой попытки уже не было, ибо Валя твердо постановила: больше в её жизни экспериментов с мужчинами не будет. С годами Вострикова располнела, заматерела, перчинка почти исчезла, поэтому исполнить вторую часть плана в полном объеме не представилось возможным. Правда, были еще попытки, но они оказались бледными копиями предыдущих трех, а со временем Валя смирилась со своей участью и больше о замужестве не задумывалась.

После смерти супруга Вера Филипповна продолжала в одиночестве жить в своем стареньком домике на краю села. Частенько оплакивая без вести пропавшего мужа (даже могилки нет!), она вспоминала только хорошие события семейной жизни, а плохие со временем стерлись в памяти. Дочь приезжала один раз в год, на день рождения матери.

В прокуратуре

К двухэтажному зданию районной прокуратуры приближались двое. Михаил Андреевич, жестикулируя, о чем-то взволнованно рассказывал Лидии Михайловне.

Через сорок минут ожидания в приемной, они наконец-то оказались в просторном кабинете, обставленном дорогой мебелью. Приняла посетителей заместитель прокурора, миловидная молодая женщина с холеным лицом. Приняла очень вежливо. Представилась: Альбина Сергеевна. Предложила присесть. Михаил Андреевич протянул заявление, заместитель углубилась в чтение.

Через минуту Лидия Михайловна не выдержала.

— Вы знаете, прокурор какой-то ненастоящий: больше защищает убийцу, чем обвиняет, мы хотим поменять прокурора, — обратилась она.

Заместитель не реагировала и продолжала читать.

— Девятнадцатого июня, уважаемая Альбина Сергеевна, произошло убийство Семенович Виктории и покушение на умышленное убийство малолетней Ксении, ее дочери, — тихим голосом начал пояснять Пушкарев. — Наша надежда на объективный и беспристрастный суд не оправдалась. Государственный обвинитель никак не реагирует на нарушения уголовно-процессуального закона, которые допустил суд в ходе рассмотрения дела.

— Да-да, — рассеянно проговорила Альбина Сергеевна, продолжая изучать заявление, — не мешайте.

После минутной паузы он продолжил.

— Во-первых, суд не проводил предварительное слушание дела. Такого заседания не было, в материалах дела отсутствует постановление, предусмотренное статьей 245 УПК Украины о назначении дела к судебному рассмотрению. Прокурор на указанное нарушение закона никак не реагировал.

Заместитель прокурора подняла голову и взглянула на Пушкарева.

Мелодично зазвонил телефон.

Извинившись, Альбина Сергеевна подняла трубку, голос сразу смягчился и перешел на шепот:

— Да. Это ты, дорогой? Прости, я сейчас занята, перезвони мне, пожалуйста, через десять минут. Давай.

Закончив разговор, вернулась к чтению.

Пушкарев продолжал.

— Во-вторых, суд удовлетворил ходатайство защитника подсудимой о проведении закрытого заседания. Судья необоснованно приняла решение о проведении закрытого заседания, чтобы не допустить присутствия журналиста, хотя не могла не знать: закрытое заседание проводится в случаях, предусмотренных статьей 20 Уголовно-процессуального кодекса Украины, когда рассматривается дело в отношении лица, не достигшего шестнадцатилетнего возраста; по делам о половых преступлениях; в иных случаях с целью предотвращения разглашения интимных сторон жизни; если этого требуют интересы безопасности лиц, взятых под защиту.

Мелодично зазвонил другой телефон. Не обращая внимания, Пушкарев продолжал говорить, а прокурор читать.

— Уголовное дело, которое послужило причиной нашего сегодняшнего визита к вам, не подпадает под действие статьи двадцатой. Прокурор согласился с таким незаконным решением. Мы полагаем: суд принял решение о проведении закрытого заседания в пользу подсудимой, а не в интересах правосудия.

Заместитель прокурора подняла глаза и внимательно посмотрела на адвоката.

— В-третьих, — продолжал Пушкарев, — суд отказал в ходатайстве потерпевшим в фиксации уголовного процесса с помощью звукозаписи. Статья 124 Конституции Украины предусматривает полную фиксацию судебного процесса техническими средствами как один из основных принципов судопроизводства. Нарушение этого принципа влечет за собой отмену приговора и направление дела на новое рассмотрение.

Снова мелодично зазвонил третий телефон. Альбина Сергеевна грациозным движением руки поднесла трубку.

— О, это ты, привет. Я помню, … да, я буду, … да, перезвони мне, я сейчас занята, вечером, да, я помню. Да,….. давай.

Через минуту Пушкарев вновь продолжил.

— И вновь государственный обвинитель не отреагировал на явное и грубое нарушение закона.

Альбина Сергеевна, углубившись в заявление, продолжала читать дальше.

Михаил Андреевич заторопился.

— Таким образом, бездействие государственного обвинителя на допущенные судом грубые нарушения закона свидетельствует: прокурор фактически выполняет функции защитника, а не государственного обвинителя.

В очередной раз мелодично зазвонил первый телефон.

Извинившись, заместитель прокурора сухо произнесла в трубку: — Все, достаточно, я все поняла. … Я сейчас занята, перезвоните мне позже.

Отложив телефон в сторону, предложила:

— Продолжайте.

— На наш взгляд, государственный обвинитель должен реагировать на незаконные действия суда и поддерживать законные и обоснованные ходатайства потерпевших, а не действовать в интересах подсудимой. По нашему глубокому убеждению, государственный обвинитель не в полной мере выполняет требования статьи 34 Закона Украины «О прокуратуре», согласно которой прокурор, принимающий участие в рассмотрении дела, соблюдая принцип независимости судей и подчинения их только закону, содействует исполнению требований закона о всестороннем, полном и объективном разбирательстве дела.

Альбина Сергеевна подняла голову и пристально посмотрела на адвоката.

Вновь прозвучала мелодия звонка.

Пушкарев говорил, с ненавистью глядя на телефоны, разложенные на столе. Заместитель прокурора сосредоточенно смотрела на экран, пытаясь разглядеть имя абонента. Затем отложила телефон на край письменного стола. Он продолжал настойчиво звонить. Пушкарев повысил голос, перекрикивая мелодию.

— Что вы от меня хотите? – вдруг устало спросила заместитель.

Михаил Андреевич только хотел ответить: мол, принятия незамедлительных и конкретных мер, направленных на исполнение государственным обвинителем своих прямых обязанностей, чтобы был обвинителем, а не защитником. Но вслух, чуть замешкав, произнес. — Хотелось, чтобы каждый выполнял свои обязанности, адвокат – свои, а прокурор – прокурорские, больше ничего я не хочу.

— Ну как же ничего, Михаил Андреевич, — обижено возразила потерпевшая.

— Мы просим, — повернув голову и заглядывая прокурору в глаза, просительно произнесла Лидия Михайловна, — мы просим помочь нам в нашем горе, чтобы убийца получила по заслугам и еще просим поменять прокурора.

— Хорошо, мы тщательно во всем разберемся и вам сообщим письменно, — прозвучал ответ.

— Да, вот еще, — не унималась потерпевшая, — у Викули два золотых колечка было и очень красивый кулончик с цепочкой, тоже золотой. Колечко было с бриллиантиком, ей дедушка подарил по случаю рождения внучки. Следователь говорит: у него украшений Виктории нет. Как же так? – с недоумением продолжала Лидия Михайловна. — Я точно помню, в день убийства, когда в последний раз видела доченьку, кольца и кулончик с цепочкой были на ней, это я точно знаю. Пожалуйста, разберитесь, — слезно попросила Лидия Михайловна.

— Хорошо, хорошо, во всем разберемся, не волнуйтесь, — нетерпеливо ответила заместитель, собирая бумаги на столе.

Все. Аудиенция была окончена.

На прощание мелодично зазвонил телефон.

Прошла неделя. Обнаружив письмо из прокуратуры в почтовом ящике, Лидия Михайловна сразу же примчалась к адвокату.

— Михаил Андреевич! Вот, получила ответ из прокуратуры, — почти дрожа от нетерпения, Лидия Михайловна протянула конверт. Разорвав, Михаил Андреевич вытащил вдвое сложенный лист бумаги с гербом страны, развернул и прочитал вслух две фразы: «Ваше заявление рассмотрено и тщательно проверено. Факты, изложенные в заявлении, своего подтверждения не нашли».

Выслушав с необыкновенным вниманием, Лидия Михайловна взяла письмо.

— Это все!? – изумилась она и, приблизив к глазам, начала вполголоса читать. Прочитав, подняла глаза и несколько озадачено прошептала:

— Что же это такое?!

— Да, Лидия Михайловна, я с вами полностью согласен, понять это невозможно, тем более, в протоколе судебного заседания все зафиксировано, и не было необходимости для тщательной проверки, просто надо изучить протокол, этого было бы достаточно. Но имеющий глаза — увидит, имеющий уши — услышит, а не имеющий — ничего не увидит и не услышит. На следующем судебном заседании надо заявлять отвод судье, другого выхода нет. Попробуем, хотя шансов мало, потому что отводы редко удовлетворяются, но все-таки попробовать надо.

В суде

(второе заседание).

Прошел еще месяц. Михаил Андреевич с утра находился у себя в кабинете и ждал, когда стрелка настенных часов приблизится к половине десятого. Именно на это время было назначено судебное заседание.

Вдруг дверь резко открылась, и в проеме возник силуэт секретаря судьи.

— Михаил Андреевич, ну что ж вы сидите! – Возмущено крикнула секретарь, с трудом переводя дыхание от быстрой ходьбы. — Судья вас ждет в зале, а вы еще здесь!

От неожиданности Михаил Андреевич дернулся всем телом и, оправдываясь, воскликнул, чуть заикаясь, с некоторой обидой.

— Как … ждет? Так ведь заседание на половину десятого, а сейчас только двадцать пять минут!

Секретарь ничего не ответила и, развернувшись, хлопнула дверью. До Михаила Андреевича еще доносился стук каблуков, когда он, судорожно собрав со стола бумаги, помчался вслед. Как только вошел в зал, судья объявила громким голосом, глядя на секретаря.

— Судебное заседание объявляется продолженным. Настя, запишите в протокол. Суд делает замечание адвокату Пушкареву за опоздание.

Михаил Андреевич протиснулся к своему месту, смущенно извинился и уселся за стол.

Судебное заседание началось.

Дождавшись окончания обычных формальностей, Михаил Андреевич, взяв в руки лист бумаги с текстом заявления, неловко поднялся и произнес, — Ваша честь, у меня заявление об отводе.

Пушкарев редко заявлял отводы. Откровенно говоря, не любил он такие ситуации и всегда при этом испытывал чувство неловкости, особенно в суде, но в этот раз пришлось себя пересилить.

Михаил Андреевич продолжал:

— Суд допустил существенные нарушения уголовно-процессуального кодекса, которые дают все основания полагать — эти нарушения допущены в интересах подсудимой. Так, суд не провел предварительное слушание дела, принял необоснованное решение о проведении закрытого судебного заседания и отказал потерпевшим в фиксации судебного процесса техническими средствами. На этих основаниях я заявляю отвод председательствующему по делу.

Чувствуя на себе взгляды всех присутствующих, Пушкарев, закончив читать, опустился на стул. В зале воцарилась тишина.

Наконец, судья недовольно пробурчала:

— Заседание откладывается … на месяц. Я доложу председателю суда об отводе, пусть решает, кто будет рассматривать дело, мне все равно, я или другой судья.

Вострикова, не вытерпев, вскочила, и скороговоркой встревоженно проговорила:

— Я категорически против, оснований для отвода нет, суд объективно рассматривает дело. Резко повернувшись к Анне, шепотом с возмущением потребовала. — Ну что же ты молчишь, говори!

Шальнова медленно поднялась и, глядя на Вострикову, неохотно произнесла, слегка растягивая слова:

— Я тоже … против, доверяю судье, согласна со своим адвокатом.

— Все равно, заседание откладывается, — озабоченно проговорила судья, собирая бумаги со стола. — Все свободны.

Прошла неделя. В канцелярии Михаил Андреевич выяснил: отвод удовлетворен, рассмотрение дела поручено другому судье.

— Кому же? – спросил он.

— Пока неизвестно, зайдите через недельку, — ответила секретарь, уткнувшись в бумаги.

Оказавшись в коридоре, Михаил Андреевич вздохнул с облегчением. В душе еле слышно заиграли серебряные трубы.

— Все-таки председатель суда молодец! Удовлетворил! По делу же все видно. Теперь будет по-другому, новый судья такой грех на себя брать не будет. Он не сможет согласиться, что Шальнова совершила убийство в состоянии сильного душевного волнения, никак не сможет, — надеялся Пушкарев. — Отсутствие аномального аффекта и противоправного поведения потерпевшей настолько очевидны и бесспорны, что другая точка зрения попросту не укладывается в голове. Такого не может быть никогда, — продолжал себя обнадеживать Михаил Андреевич, — чтобы, прекратив дело, выпустить Шальнову на свободу. А как же потерпевшая? А как же дети этой несчастной Виктории? Каково им будет в таком случае? А как же справедливость и закон, в конце концов?

Шло время, неделя за неделей, а судья все никак не могла отправить дело в канцелярию (придерживает дело, ведь сразу возвратить кредит доверия не может, – предполагал Пушкарев).

Несколько раз Михаил Андреевич справлялся в канцелярии в надежде выяснить фамилию нового судьи. Наконец наступил долгожданный момент. Ему сообщили и фамилию, и дату рассмотрения дела. Наконец-то, — обрадовался Пушкарев.

Прошел еще один томительный месяц ожидания, когда Михаил Андреевич в коридоре случайно встретил Вострикову.

— Амнистия! Амнистия вышла! – увидев его, радостно воскликнула она.

Пушкарев в ответ молча кивнул головой.

— Надо будет посмотреть амнистию, хотя, что ее смотреть, и так понятно: статья подпадает, — тоскливо подумал Михаил Андреевич. Через два дня, найдя газету с указом об амнистии, он с грустью заметил, — так оно и есть!

Наступил день суда. В этот раз Михаил Андреевич решил заранее прийти, и за двадцать минут до начала он стоял перед дверью в зал. Все остальные пришли вовремя. Заседание началось. Михаил Андреевич не успел разложить адвокатское досье на столе, как Вострикова встала, и начала скороговоркой зачитывать ходатайство о прекращении дела по амнистии и освобождении подсудимой из-под стражи. Когда закончила, суд начал выяснять мнения участников процесса. Несогласных не было, кроме Михаила Андреевича и потерпевшей.

Пушкарев медленно поднялся, и еле сдерживая волнение, начал говорить.

— Суд не вправе прекратить уголовное дело на основании акта амнистии в начальной стадии судебного разбирательства, ведь необходимо исследовать все обстоятельства, допросить подсудимую, потерпевших, свидетелей, огласить и исследовать материалы дела, дать правовую оценку всем доказательствам и сделать вывод о виновности подсудимой. В этом случае назначается наказание и только после этого применяется амнистия. Ваша честь! — Михаил Андреевич продолжил уже более спокойно, волнение стало проходить, — следователь оценил действия Шальновой неправильно. Допущена чудовищная ошибка. Обвинение в совершении убийства по причине сильного душевного волнения не подтверждается материалами дела и основывается только на заключении экспертов — психологов. Мы все знаем, — Пушкарев перевел взгляд на прокурора, — ни одно доказательство не имеет заранее установленную силу, в том числе и вывод экспертов. Заключение эксперта должно оцениваться наряду со всеми остальными доказательствами в их совокупности. Если экспертиза противоречит им, суд обязан не согласиться с таким заключением. В нашем случае, — вновь обращаясь к суду, продолжил адвокат, — точка зрения психологов вызывает глубокие и существенные сомнения, поскольку противоречит всем остальным доказательствам.

— Это выводы специалистов, уважаемый защитник, — оборвав на полуслове, подчеркнул судья.

— Так-то оно так, Ваша честь, — согласился Михаил Андреевич, — но те же психологи прекрасно знают, в состоянии сильного душевного волнения человек не может совершать целенаправленных действий, то есть требовать денег и пересчитывать их, подыскивать другой нож взамен согнутого, а потом еще запомнить слова, произнесенные в момент аномального аффекта.

-Ну, — с досадой пожал плечами судья, — мы только в начальной стадии процесса, ничего еще не исследовали.

— Что же мешает нам! Давайте все исследуем и тщательно проверим! — воспользовавшись оплошностью судьи, нашелся Пушкарев.

— Продолжайте, я внимательно слушаю, — судья с недовольным видом уткнулся в дело.

Вот ведь какая эта штука — мзда! Все, за исключением, конвоиров, понимали: психологи не за «спасибо» пришли к такому выводу, а за кругленькую сумму. Понимали, а сказать вслух никто не мог, включая и Михаила Андреевича.

Пушкарев продолжал настаивать на предъявлении нового обвинения: ведь Анна убивала мать в присутствии ребенка, тридцать шесть раз вонзала нож в тело, отрезала ухо и нос. Судья, отложив дело в сторону, задумчиво смотрел на выступавшего, его взгляд проходил сквозь Михаила Андреевича, как нейтрино, нисколько не задерживаясь. Вострикова не смогла сдержать чуть заметную самодовольную ухмылку, дескать, — говори, говори, а все равно будет по — моему!

— Поймите же меня, наконец, — пытался Пушкарев сдержать себя (волнение вернулось), стараясь не смотреть на Вострикову, — поймите и представьте себе ужас несчастной девочки, когда на ее глазах ножом убивают мать, режут ради звериного инстинкта, лишь из-за денег. Ведь ребенок, подросток, никогда не забудет этого. Представьте ужас несчастной Виктории, которая не может понять, за что её режут на глазах дочери. Она прощается с жизнью на полу в кухне чужой квартиры, окровавленная и истерзанная, умирает и оставляет на этой земле своих двух девочек.

По физиономии судьи было видно: желания представлять отсутствовало. Слова Пушкарева сотрясали воздух, как глас вопиющего в пустыне, будто никого, кроме него и потерпевшей, в зале не было: ни подсудимой с конвоем, ни ее родственников, ни судьи, ни прокурора, никого! Адвокат говорил в пустоту.

— Посмотрите, посмотрите же, — чуть ли не кричал он мысленно в пространство, — когда Шальнова вышла на лестничную площадку, она же не ужаснулась, что убила. Не муравья растерла каблуком, а человека же убила! Человека! Но Шальнова не пришла в отчаяние. Н-е-е-т! она стояла и только повторяла ровным и бесстрастным голосом: «Я пришла за деньгами». Представляете. Все! Почему? Потому что все делала осознанно и без особого волнения!

Он говорил взволнованно и горячо, примерно еще минут пять. Вострикова нетерпеливо перелистывала бумаги, судья не скрывал своего нетерпения, ерзая в кресле. Закончив, Пушкарев, обессиленный и опустошенный, опустился на стул.

Вострикова тут же поднялась для немедленного опровержения, но судья взмахом руки осадил её.

— Скажите, — обратился он к Пушкареву, — на досудебном следствии вы заявляли следователю ходатайство о переквалификации действий подсудимой?

— Я не обращался, меня на следствии не было, защищать потерпевшую начал только в суде, — сухо ответил Пушкарев, вставая.

— А предыдущий адвокат обращался?

— Предыдущий? Нет, не обращался, — тихо произнес Михаил Андреевич, внимательно глядя на судью.

Раздумывая около минуты, судья вдруг произнес: заседание переносится на два дня.

Вострикова бросила тревожный взгляд на судью и начала нервно укладывать бумаги в сумочку. Михаил Андреевич перевел дух. Надежда умирает последней. Может быть, все-таки судья не удовлетворит ходатайство о прекращении дела по амнистии, — надеялся он.

На следующий день решил утром зайти к судье. Войдя в кабинет, Пушкарев остановился, ожидая, когда тот оторвется от компьютера и обратит на него внимание.

— Говорите, — судья поднял голову, посмотрел на Пушкарева, и тотчас уткнулся в экран.

— Я на минутку, хотел только сказать, Алексей Викторович, не берите грех на душу, это же не последнее дело в жизни.

Судья продолжал сосредоточенно вглядываться в экран компьютера.

Пушкарев немного молча постоял и вышел из кабинета.

На следующий день, примерно в десять часов утра. Михаил Андреевич уже находился на работе и что-то говорил своей помощнице. С самого начала день не заладился: во-первых, утром, когда Михаил Андреевич, выйдя из квартиры, оказался на лестничной площадке, ему повстречалась соседка с третьего этажа с пустым ведром.

— Ой, Михаил Андреевич, здравствуйте, дорогой мой, здравствуйте!, — радостно воскликнула она, завидев Пушкарева, спускающегося по лестнице. В ответ Михаил Андреевич сухо поздоровался. Такая встреча ничего хорошего не предвещала.

— Все, удачи не будет, — с тоской подумал адвокат, увеличивая скорость передвижения по лестнице, — надо же, дернула нелегкая ей выйти с пустым ведром.

Во-вторых: автобус, который подъехал к остановке, оказался черного цвета.

— Прямо-таки катафалк какой-то, — с раздражением подумал Пушкарев и остался на остановке. — Время еще есть, подожду немного. Простояв еще пять минут, он увидел, как приближается очередная маршрутка, тоже черного цвета.

— Что ж, от судьбы не уйдешь, надо ехать, — решился он.

Михаил Андреевич в приметы не верил, вернее, предпочитал только благоприятные приметы, поэтому добирался на работу на транспорте светлого цвета. Это означало: удача будет сопутствовать ему, а если наоборот, то дело, судя по всему, он проиграет и на работу лучше не приходить. Сегодня все было против него. Усилием воли заставил себя зайти в салон микроавтобуса и, плюхнувшись на сиденье в заднем ряду, закрыл глаза.

Вскоре Пушкарев прибыл на работу, вошел в кабинет, взял досье и спустился вниз. В коридоре никого не было, Пушкарев присел на скамейку. Буквально через минуту появилась потерпевшая со своими родственниками и соседями.

— Лучше, чтоб никого не было, кроме меня, — пожелал Пушкарев, ощущая любопытные взгляды прибывших, — сегодня, к сожалению, не мой день.

Лидия Михайловна, присев рядом, шепотом взволнованно спросила:

— Как вы думаете, судья выпустит убийцу на свободу?

— Не знаю, — тихо и как бы нехотя ответил адвокат, — все может быть. Надо дождаться решения судьи, — Михаил Андреевич отвернулся и с тоской посмотрел в окно.

Наконец, в зал вошел судья, за ним секретарь, вслед за ними — конвой с подсудимой, потом все остальные. Заседание началось.

— Кто еще хочет высказаться? — спросил судья, оглядывая присутствующих в зале.

Михаил Андреевич поднялся.

— Прошу суд выслушать меня.

Судья кивком головы разрешил.

— Прошу материалы дела вернуть на дополнительное расследование, поскольку они содержат доказательства виновности Шальновой в совершении особо тяжкого преступления.

— Вы уже говорили об этом, — внезапно перебил судья, — не повторяйтесь!

Михаил Андреевич запнулся и через секунду продолжил.

Судья безучастно перелистывал листы дела, изредка посматривая на Вострикову. Михаил Андреевич торопился, понимая, что благодарных слушателей ему не дождаться. Увидев, как судья кинул взгляд на часы, Михаил Андреевич еще больше заторопился, ведь он не сказал и половины того, что хотел сказать.

Вдруг судья со словами «Заседание окончено, суд удаляется в совещательную комнату», резко поднялся и поспешно, почти бегом выбежал из зала. Михаил Андреевич осекся на полуслове, провожая взглядом убегающего судью.

Началось томительное ожидание. Наконец, через два часа дверь открылась, и в зал вошел судья, одетый в судейскую мантию черного цвета. Высокого роста, с орлиным профилем, в мантии, с бляхой на груди, он всем своим видом производил впечатление незыблемого символа соблюдения законности, торжества справедливости и правосудия. Все поднялись. Пушкарев стоял с мрачным видом, опустив голову, с трудом сдерживая нервную дрожь в руках.

Со словами «суд оглашает постановление» судья громким голосом, чеканя каждое слово, произнес: «Именем Украины». Запнувшись на мгновение, поднял голову и, оглядев всех внимательным взглядом, продолжил. — Рассмотрев в открытом судебном заседании уголовное дело Шальновой Анны Александровны, 1968 года рождения, уроженки города Одессы, гражданки Украины, со средним специальным образованием, не работающей, инвалида второй группы, не замужем, имеющей на иждивении несовершеннолетнего ребенка, ранее не судимой, по обвинению в совершении убийства в состоянии сильного душевного волнения, суд установил следующее….

Михаил Андреевич усилием воли сохранял невозмутимость, но внутри все вибрировало от напряжения.

Судья продолжал.

— «Восемнадцатого декабря 2002 года в суд поступило дело по обвинению Шальновой Анны Александровны по статье 116 Уголовного кодекса Украины. Девятого июня дело передано в производство судьи Жабуренко. По делу проведена подготовительная часть судебного заседания в соответствии с положениями главы двадцать пятой уголовно-процессуального кодекса Украины. В судебном заседании адвокат Вострикова заявила поддержанное подсудимой Шальновой ходатайство о прекращении уголовного дела ввиду положений Закона Украины «Об амнистии». Свое ходатайство она мотивировала тем, что мера наказания по предъявленному Шальновой обвинению не может превышать пяти лет, вследствие чего возможно применить действие закона об амнистии. Также адвокат пояснила: Шальнова имеет на иждивении несовершеннолетнего ребенка, является инвалидом второй группы, страдает эпилепсией, и как субъект амнистии, подпадает под действие статьи первой пункта «Б» и пункта «Е» Закона Украины «Об амнистии». Рассмотрев материалы, выслушав пояснения прокурора, полагавшего необходимым применить Закон Украины «Об амнистии»; заявление подсудимой о согласии на применение амнистии; мнение представителя потерпевшей адвоката Пушкарева, который пришел к выводу о невозможности применения амнистии на данной стадии процесса, суд приходит к выводу: ходатайство защитника Востриковой подлежит удовлетворению, а производство по делу прекращению по следующим основаниям.

В судебном заседании установлено: Шальнова имеет на иждивении несовершеннолетнего ребенка, является инвалидом второй группы, страдает эпилепсией, как следствие этого является субъектом применения Закона Украины «Об амнистии», против чего участники процесса не возражали. Санкция статьи сто шестнадцатой предусматривает наказание в виде лишения свободы сроком до пяти лет. Суд считает, что амнистия применима к подсудимой. Суд не принимает во внимание доводы представителя потерпевшей адвоката Пушкарева о том, что необходимо исследовать доказательства и вынести приговор по делу, так как суд не вступил в стадию судебного следствия, регламентированную главой 26 Уголовно-процессуального кодекса Украины. Руководствуясь пунктами «Б» и «Е» статьи первой Закона «Об амнистии», суд, —

ПОСТАНОВИЛ:

Уголовное дело в отношении Шальновой Анны Александровны прекратить по амнистии.

Освободить Шальнову из-под стражи в зале суда немедленно. Меру пресечения изменить на подписку о невыезде.

Гражданские иски оставить без рассмотрения.

Постановление может быть обжаловано в апелляционном суде Одесской области в течение семи суток с момента провозглашения».

Последние фразы, то есть резолютивную часть постановления, судья произнес еле слышно, глотая слова и с трудом переводя дыхание, так что расслышать его было очень трудно. Но Михаилу Андреевичу смысл судебного решения был уже ясен с самого начала.

Через минуту лязгнул замок в клетке, и Анна, с легкой ухмылочкой на лице, вышла на свободу. Мать сразу же подскочила к ней и обняла с радостной и довольной улыбкой.

— Вот так, — обреченно подумал Михаил Андреевич, глядя на них, — как же все просто оказывается. Суд не вступил в стадию процесса. Кто же ему мешал? Совершенно свободно мог вступить. Но не вступил и даже не переступил через закон, он просто вытер об него ноги.

Лидия Михайловна, понурив голову, ни слова не говоря, вышла в коридор и со стоном опустилась на скамью. Пушкарев, постояв молча возле нее, попрощался и направился в кабинет. Вскоре дверь распахнулась и в помещение влетела одна из соседок Лидии Михайловны, невысокого роста почти квадратная женщина, с тройным подбородком. Остановившись в дверях, с порога начала визгливым голосом кричать:

— Послушайте! Вы! Адвокат! Да вы продались этим убийцам, вас купили, слышите, купили, а вы?! Знаете, кто? Подонки! Будьте прокляты! Продажные! — И чуть не задохнувшись от возмущения, выскочила в коридор, изо всех сил хлопнув дверью.

Михаил Андреевич отвернувшись, смотрел в окно и только вздрогнул, когда захлопнулась дверь. Он стоял и безуспешно пытался унять дрожь в руках. На душе было мерзко, как никогда, и хотелось только одного: никого не видеть, бросить все к черту, уехать куда-нибудь и никогда не заниматься адвокатской практикой. В тот же миг сразу вспомнилось, о чем думал он, когда изучал материалы дела. — Не выдержит подсудимая напора бесспорных улик и сраженная наповал его аргументами и доводами, полностью признает свою вину. А он, удивляя своих оппонентов безупречной логикой, красотой стиля и ораторским искусством, с гордо поднятой головой, выйдет из зала судебных заседаний под восторженные взгляды публики.

— А вышло все наоборот, – обреченно думал Пушкарев, продолжая вздыхать. Вскоре он оделся и поплелся домой пешком.

Всевышнему было угодно послать еще одно испытание Михаилу Андреевичу.

На следующий день вместе с Лидией Михайловной он отправился к судье, чтобы забрать копию постановления о прекращении дела. Она осталась ждать возле окна в коридоре, а Пушкарев направился к судье. Войдя в приемную, вдруг увидел мать Анны, Раису. Она, ожидая приема, стояла перед закрытой дверью и держала в руках огромный букет ярко красных роз. Михаил Андреевич остановился и в этот момент, почувствовав взгляд, Раиса обернулась и, увидев Пушкарева, тотчас поспешно отвернулась. Он продолжал стоять, как вкопанный, но через мгновение, сделав над собой усилие, вернулся к потерпевшей. Находиться рядом с букетом огненно — красных цветов было невыносимо. В голове пронеслась мысль: «Ох, как рано ты даришь цветы!» Через миг, вдогонку, другая, — «Как можно дарить такие цветы: они-то ведь не простые, а особые, из крови человеческой проросшие!».

Дожидаясь адвоката, Лидия Михайловна стояла возле окна, закрыв лицо руками. Заметив Пушкарева, она отняла руки и, вытирая слезы, заговорила.

— Вы знаете, единственная дочь у нас была, надеялись с дедом, на старости будет поддержка, будет заботиться о нас, а вышло так, что ее нет, а теперь мы должны двух маленьких девочек растить. Как я теперь жалею, что второго ребенка не родила, и мужа своего укоряю теперь, он же не захотел второго, а теперь вот остались одни. Жизни нет, остались только внучки, ради них только и живем. Муж совсем слабым стал, сердце почти не работает, поехал сегодня оградку красить на кладбище, теперь волнуюсь за него, не дай Бог, если что-то случится с ним.

Пушкарев молчал.

— Не повезло моей доченьке, а ведь такая была красивая, такая ласковая, часто говорила в последнее время: «мамочка, я тебя так люблю». Познакомилась сначала с одним, он сам с Дальнего Востока, увез ее туда, к родителям, там и Настенька родилась. Жили сначала хорошо, а когда Насте было три годика, появилась у него другая женщина, начала звонить им по телефону домой. Викуля не выдержала, она же гордая была, не смогла ему простить измену, хотя он просил, на коленях стоял. Взяла Настю и приехала к нам, в Одессу. Через год познакомилась с Андреем. Вышла за него замуж, родилась Ксюша, но что-то не сложилось у них, развелись. Третий раз, с Германом, брак не хотела сразу регистрировать, говорила мне: «А вдруг потом надо будет разводиться. И хлопотно, и расходы ненужные». Вот и развелась. Не везло ей с мужиками, не везло!

Она замолчала, о чем-то задумавшись.

— Ну а Герман? Он-то хоть появляется? — решился спросить Михаил Андреевич.

— Герман? — очнувшись, произнесла Лидия Михайловна, — нет, Герман не появляется, правда, после похорон пришел, денег дал на памятник, а больше не приходил, а вот Андрея еще совсем недавно соседка моя видела на кладбище. Она пошла на могилу к маме своей, а по дороге решила подойти к могилке Викули. Вдруг видит, как мужчина какой-то стоит, плачет. По описанию я поняла, это был Андрей.

Немного успокоившись, Лидия Михайловна спросила:

— Апелляцию будем подавать?

— Да, конечно, иного выхода у нас нет.

На следующий день Михаил Андреевич зашел к судье.

Я хотел бы копию постановления получить, — остановившись на пороге, произнес адвокат.

— В канцелярии получите, дело уже сдано, — быстро ответил судья, не отрываясь от монитора компьютера. В углу, возле журнального столика, в вазе красовался огромный букет красных роз.

— Будете обжаловать? – поинтересовался судья, подняв голову.

— Я буду настаивать на своей позиции, — ответил Пушкарев, не в силах оторвать свой взгляд от букета.

— В канцелярии получите, — повторил судья, закуривая сигарету.

— Спасибо, — поблагодарил Пушкарев и закрыл за собой дверь.

— Пятнадцать штук! — Чуть слышно пробормотал Михаил Андреевич, поднимаясь к себе в кабинет. — А брать такие цветы тем более не стоило. Он все-таки взял!

На следующий день в канцелярии Пушкарев получил постановление о прекращении дела.

Апелляция

Прокурор не подала апелляцию — согласилась с решением судьи.

Времени для подачи апелляции было мало, всего семь суток после провозглашения постановления суда. Михаил Андреевич все еще не мог заставить себя написать апелляцию. Время шло. Прошло два дня, потом три, наступил четвертый, а он все еще ни одной строчки не написал. На пятый пришлось усилием воли себя заставить сесть за работу.

Лидия Михайловна больше не звонила. Пушкарев с ней встретился только в судебном заседании в апелляционном суде. Вскоре было назначено слушание. Пятнадцатого января 2004 года Шальнова не явилась, пришла только Раиса, принесла две справки, обе от пятнадцатого января. Одна справка о стационарном лечении Анны в психоневрологическом диспансере, а другая об отпуске Востриковой.

Выслушав Раису, заседание перенесли на шестое февраля по причине психического заболевания подсудимой, которая находится на излечении в стационаре. Апелляцию, по мнению суда, нельзя рассматривать в отсутствие подсудимой, когда речь идет об ухудшении ее положения. Михаил Андреевич пришел к выводу: не удалось на сегодня договориться, поэтому и справки предъявили, чтобы выиграть время.

— Но в таком случае она никогда в суд не явится, — не выдержал Пушкарев, вставая.

— Мы не можем рассматривать вашу апелляцию в отсутствие подсудимой, понимаете? – Заметил судья.

— Да, не можете, — согласился Пушкарев, — а если она никогда не придет?

— Не будем загадывать наперед, — предложил один из судей, — давайте подождем.

Михаил Андреевич молча сел.

— Заседание закончилось, — объявил докладчик.

Пушкарев поднялся и, не говоря ни слова, вышел из зала. За ним заторопилась Лидия Михайловна.

— Нельзя рассматривать, и точка. Таков закон, — ответил он, остановившись в коридоре, отвечая на немой вопрос потерпевшей. — Поэтому все от судей зависит. Но видимо, Вострикова столкнулась с непредвиденным препятствием и не может заручиться поддержкой судебной коллегии, — продолжал Михаил Андреевич. — Вы знаете, обнадеживает следующее: если бы она договорилась, рассмотрение апелляции не откладывалось бы, и подсудимая была бы сегодня в суде. А вот если коллегия считает решение незаконным и намеревается его отменить, тогда присутствие Шальновой обязательно, понимаете?

Лидия Михайловна молча кивнула головой.

— Что же теперь делать? — спросила она.

— Будем обращаться во все органы государственной власти, начиная от прокурора области и заканчивая Президентом Украины.

Шестого февраля продолжилось рассмотрение дела. Теперь вместо Раисы появилась Вострикова и предъявила справку о тяжелом заболевании подзащитной. Заседание перенесли на другой день.

— Ага, — подумал Пушкарев, — поединок продолжается.

Двадцать четвертого февраля суд не состоялся. Никто, ни Анна, ни Раиса, ни Вострикова не явились, следовательно, и справок не было. Заседание назначили на девятое марта.

Девятого наконец-то суд состоялся! Решили рассматривать апелляцию в отсутствие подсудимой (видимо, подействовали каким-то образом обращения Пушкарева). Откладывать дальше, надо полагать, стало невозможным.

Председательствующий проверил явку участников процесса. Зал был забит до отказа, но по делу Шальновой присутствовали только Михаил Андреевич и потерпевшая. После того, как доложили суть дела, наступила его очередь.

— Слушаем вас, — обратился к нему судья.

Пушкарев поднялся и, глубоко вздохнув, начал:

— Ваша честь, я полностью поддерживаю свою апелляцию, прошу ее удовлетворить и обратить внимание на следующие обстоятельства. Начну с того, что неверная квалификация действий подсудимой, а также незаконное прекращение уголовного дела и освобождение Шальновой из-под стражи позволили ей избежать уголовной ответственности за совершение убийства с особой жестокостью и по корыстным мотивам.

— Неправда, — вдруг в зале резко и громко прозвучал женский голос, — неправда это все, Анка больной человек, она психическая, у нее эпилепсия, она инвалид по голове, а вы! … Вы врете все!

Михаил Андреевич запнулся от неожиданности. Повернув голову, увидел на задней скамье искаженное от злости женское лицо.

— Встаньте, — строго приказал судья, обращаясь к той, что кричала, — и назовите себя! Кто вы?

— Врет он! Она не убивала, это ее хотели убить, — вставая, с вызовом, дерзко продолжала девушка.

— Кто вы? – еще строже спросил судья.

— Я сестра ее родная.

— Фамилия?

— Шальнова Ирина.

— Выйдите из зала. Суд удаляет вас из зала.

Девушка в нерешительности мгновение постояла, потом развернулась и принялась пробираться к выходу, расталкивая коленками сидевших на скамье людей и что-то недовольно бормоча себе под нос.

— Пришла, — подумал Пушкарев, провожая её взглядом, — правда, не Анна, а сестра, но пришла все-таки, чтобы знать из первых рук.

— Продолжайте, – обратившись к адвокату, предложил судья.

Такой резкий поворот событий немного выбил Пушкарева из колеи, но усилием воли Михаил Андреевич привел свои мысли в порядок и продолжил.

Закончив выступать, Пушкарев сел. Напротив него сидела прокурор, но уже не из районной, а из областной прокуратуры. Он смотрел на прокурора, пытаясь определить, — поддержит ли она апелляцию или нет? Но её лицо ничего не выражало, а выступление было кратким. К удивлению Михаила Андреевича, прокурор согласилась с апелляцией и заявила суду, — прекращение дела по амнистии считает необоснованным, а постановление незаконным.

Судебная коллегия удалилась в совещательную комнату. Михаил Андреевич нервно теребил ручку в руках, с трудом переживая ожидание. Лидия Михайловна безучастно смотрела в окно. Совещание было недолгим. Вскоре, выйдя в зал, один из судей, докладчик по делу, огласил определение. В душе Михаила Андреевича вновь заиграли серебряные трубы, он чуть-чуть обмяк, вздохнув с облегчением, — все-таки отменили. Слава Богу. Но меру пресечения оставили прежней, подписку о невыезде.

Вялотекущая волокита

Началась волокита в её классическом исполнении. Волокита, а в особенности судебная, представляет собою очень любопытное, даже можно сказать, таинственное явление.

Первый признак заключается в отсутствии виновных. Таковых нет, и не может быть, потому как судебная волокита — явление, существующее само по себе, вне времени и пространства, не зависящее от воли и сознания людей.

Второй признак: она всегда выражается в вялотекущей форме и проявляется в следующем: каждое последующее действие не приближает к окончательной развязке, а наоборот, еще больше усугубляет и запутывает дело.

Третий признак: волокиту никто не жалует. Все искренне желают ей конца, но волоките плевать на их чувства и она продолжает торжествовать, высокомерно посматривая на участников судебного разбирательства.

Четвертый признак: судебная волокита существовала всегда, во все времена, во всех странах и на всех континентах, независимо от политической системы и государственного устройства.

И, наконец, пятый признак, наиболее интересный и загадочный, состоит в том, что любое противодействие не ускоряет рассмотрение дела, а наоборот, приводит к еще большей волоките.

Михаил Андреевич, как человек искушенный в судебной волоките, все это прекрасно понимал и поэтому никакого противодействия данному явлению не оказывал. Он предпочитал спокойно дожидаться окончания дела, помня древнюю китайскую поговорку: если будешь долго сидеть на берегу широкой и желтой реки, когда-нибудь мимо проплывет труп твоего врага.

Дело приплыло в районный суд через два месяца. Прошел еще месяц и наступил день, когда Михаил Андреевич, стоя в коридоре, ожидал начала судебного заседания. Лидия Михайловна в этот раз не пришла, страдая от сердечной аритмии. Три дня с постели не поднималась, горстями принимая таблетки. Вскоре подошла мать Шальновой и остановилась поодаль, опасливо посматривая на Пушкарева. Открылась дверь, и секретарь пригласила всех в зал. Устроившись в противоположных местах, Пушкарев и Шальнова старались друг на друга не смотреть. Вскоре вошел судья, невысокого роста мужчина лет тридцати пяти.

— Встать, суд идет! – только успела произнести секретарь, как судья взмахом руки осадил ее и предложил всем присаживаться. Оглядев присутствующих, спросил:

— Где подсудимая и прокурор?

— Не знаю, ничего не сообщали, — ответила секретарь.

— А вы кто? — обратился он к Шальновой.

— Я мама Анны.

— Подсудимой? – переспросил судья.

— Да, да, — торопливо подтвердила Раиса.

— А где же она?

— Ваша честь! Она больная, вот справка. — Шальнова подошла к столу и протянула листок.

— На стационарном лечении в психиатрической больнице, — начал читать вслух судья.

— Когда же она выйдет из больницы? — спросил он у Шальновой, одновременно дочитывая про себя справку.

— Ой, не знаю, Ваша честь, не знаю, — страдальчески произнесла Шальнова, — у нее эпилепсия, уже лет десять, припадки.

— Припадки, — задумчиво повторил судья, изучая документ.

— Ну, а вы что скажете? — Оторвав взгляд от справки, судья обратился к Пушкареву.

Михаил Андреевич поднялся.

— Ваша честь! В деле имеется заключение экспертизы: Анна Шальнова не страдает эпилепсией или каким-либо другим душевным заболеванием, она вменяемая, поэтому есть основания проверить справку. Действительно ли Шальнова находится в больнице или нет?

— Да! — Согласился судья. — Мы обязательно проверим, но прокурора нет, по каким причинам он не явился, я не знаю, а без него дело рассматривать не могу.

— Значит так, — судья строгим голосом обратился к Раисе, — суд направит запрос в психиатрическую больницу, но если она уже выписалась и не явится в судебное заседание, возьму под стражу, понятно вам?

— Понятно, — прошептала Шальнова, кивнув головой.

— Все на сегодня. Судебное заседание откладывается в связи с неявкой прокурора и болезнью подсудимой, слушание дела переносится на месяц до её выздоровления.

Когда Михаил Андреевич на следующий день с запросом приехал в приемное отделение психиатрической больницы, выяснилось: Анну буквально вчера выписали. Где душевнобольная находится в настоящий момент, врачи, естественно, не знают.

На следующее заседание явились Михаил Андреевич с потерпевшей. Выключая на бегу мобильный телефон, примчался прокурор. Подсудимой и Раисы Васильевны не было.

В этот раз судья был более категоричен.

— Ваши предложения по поводу меры пресечения? – спросил судья Михаила Андреевича.

— Я, конечно, не прокурор, и требовать ареста для меня несколько необычная задача, но все-таки считаю: дело можно рассмотреть только в том случае, когда подсудимая будет под стражей, иначе справки о тяжелом психическом заболевании будут бесконечными.

— А что прокурор скажет? – судья с любопытством посмотрел на государственного обвинителя.

— При таком заболевании, как эпилепсия, думаю, надо подождать.

— Чего ждать? – с иронией произнес судья.

— Возможно, ей станет легче, и она сможет участвовать в заседаниях.

— Сколько же будем ждать? И зачем, когда из больницы поступил ответ: подсудимая выписана домой в удовлетворительном состоянии.

— Ну, не знаю, на усмотрение суда, — нерешительно ответил прокурор.

Прошла минута размышления, и судья наконец-то объявил.

— Ну хорошо, давайте в последний раз отложим заседание, и если подсудимая не явится, тогда, конечно, возьмем под стражу.

Прошел еще месяц.

Лидия Михайловна находилась одна в квартире. Её старик поехал на кладбище. Вдруг зазвенел звонок. Лидия Михайловна с трудом поднялась с кровати и подошла к двери.

— Кто там? — Спросила она.

— Это я! — раздалось с лестничной площадки. Голос принадлежал соседке с пятого этажа.

— А-а, это ты, — еле слышно произнесла Лидия Михайловна, открывая дверь. — Заходи.

Не успела соседка зайти в прихожую, как скороговоркой начала тараторить:

— Михайловна! представляете, видела её на пляже, на море!

— Кого?

— Как кого?! Ну её же?! Убийцу!

— Шальнову! Где?

— Ну как где? На море, конечно, на пляже. Поехала сегодня к свекрови своей, а потом, думаю, время есть, схожу-ка на море, позагораю. Иду по пляжу, вдруг вижу — она! О-па! Представляете! Лежит со скучающим видом, на подстилочке, на животике, подперев голову руками. Я когда увидела, решила где-то рядом примоститься, ну так, чтобы она не заметила. Прилегла и за ней наблюдаю. Потом вижу, на спинку наша душевнобольная перевернулась и под солнышком так и млеет. Потом вижу, вытащила бутылочку пива и начала из горла, по чуть-чуть.

Время шло. В который раз Михаил Андреевич вместе с Лидией Михайловной стояли в длинном судебном коридоре, ожидая начала процесса. В этот раз явились все, не было только подсудимой. Вскоре секретарь пригласила всех в зал. Раиса вошла последней и сразу же протянула судье листок бумаги.

— Ваша честь, она опять в больнице, у нее участились приступы, почти каждый день припадки, честное слово. — Шальнова всплакнула, вытерев невидимые миру слезы рукой. — Ваша честь, поверьте, это такая трагедия, вы не представляете, каково матери при больной дочери, она психически больной человек, инвалид второй группы, припадки каждый день, по два часа продолжаются.

Все это время Михаил Андреевич сидел, опустив голову, и вдруг, не выдержал и чуть слышно произнес:

— А в это время ее видели на пляже в Лузановке.

— Как в Лузановке!? – резко повернулась к нему Шальнова. — Какая Лузановка! У нее припадки, что вы тут, … начинаете?!

— Давайте-ка сделаем так, — вдруг предложил судья, жестом останавливая Шальнову, — назначим экспертизу, и в зависимости от выводов будем решать вопрос о ее аресте. Ну как, согласны? – Судья обвел глазами всех собравшихся возле судейского стола. Михаил Андреевич молчал. Шальнова с радостью закивала головой: — Да! Ваша честь, да! Конечно, согласны, конечно!

— Вот и хорошо, — с удовлетворением произнес судья, собирая бумаги со стола и направляясь в совещательную комнату. Огласив через полчаса постановление о назначении экспертизы, судья строгим тоном заметил, глядя на Шальнову Раису.

— Подсудимой необходимо явиться на экспертизу в Киев, в городской центр судебно-психиатрической экспертизы. Через три дня подойдете и узнаете адрес.

Первая попытка «самоубийства»

— Райка! Я никуда не поеду! — кричала Анна, сидя на диване и смотря бешеным взглядом на мать.

— Ты что?! Посадят же!

— Пусть сажают, но я не поеду. Как я там буду? Ты хочешь, чтобы я с ума сошла!

— Я три раза ходила в суд, приносила эти справки. Ты что?! В своем уме? Каждая справка по пятьдесят долларов, издеваешься, что ли! Судья уже справки не принимает, сказал, еще одна и точно арестует! – Раиса, возвысив голос, продолжала стоять возле дочери.

— Ра-а-й-ка! Умоляю! Сделай хоть что-нибудь! Я боюсь! – вскочив с дивана, зарыдала Анна.

— Чего бояться! Обычная больница, решеток нет, врачи посмотрят, и вернешься домой, — пытаясь успокоить дочь, неуверенно произнесла Раиса.

— А вдруг скажут, что аффекта нет?

— Не скажут! — убежденно ответила Раиса. — Чего им так говорить? Не скажут, — еще раз, но не так уверенно повторила мать.

— Нет, я никуда не поеду! — закричала в очередной раз Анна.

— Тогда сядешь! И запомни, передачи тебе таскать не буду, слышишь, будешь сидеть одна, а судья мне сказал: если не поедет в этом месяце, арестует немедленно, слышишь?! – голос Раисы перешел на крик.

Представить свое существование в следственном изоляторе без передач и присутствия матери Анна не могла, как не старалась, поэтому, с трудом преодолевая свое нежелание, все-таки отправилась в Киев поездом.

Наступил август 2005-го. Лидия Михайловна сидела напротив Пушкарева и внимательно слушала, подперев голову рукой.

— Получил! – удовлетворительно произнес Михаил Андреевич, держа перед собою листы бумаги. — Вот заключение киевских экспертов! — торжествующее произнес Пушкарев.

— Ну и как?

— В нашу пользу! Вспомните мои слова, Лидия Михайловна! Помните, как я говорил: мы добьемся своего!

— Что же они сказали?

— Эксперты начисто отвергли аффект. Послушайте, сейчас прочитаю: «В объяснении работникам милиции в тот же день после убийства, девятнадцатого июня 2002 года, Шальнова достаточно подробно и последовательно излагала свою версию случившегося. Кроме того, анализируя материалы уголовного дела, результаты обследования Шальновой в условиях стационара и беседы с ней, эксперты пришли к выводу: её поведение не сопровождалось сужением объема сознания, о чем свидетельствует способность к достаточно полному, последовательному детализированному воспроизведению исследуемых событий. Дальнейшие ссылки Шальновой на запамятование противоречат собственным её показаниям. Поведение подэкспертной в той ситуации сопровождалось переключением внимания с одного объекта на другой (с потерпевшей на малолетнюю дочь, на принесенные деньги), сопровождалось адекватным речевым контактом (требовала денег, сквернословила, угрожала малолетней потерпевшей зарезать ее). Действия Шальновой носили целенаправленный характер, отличались по способу, силе, орудиям нанесения ударов, прерывались на период общения с ребенком и пересчитывание денег. Когда Шальнова вышла на лестничную площадку, у нее не отмечались признаки психической и физической астении (опустошенности). После случившегося энергетические ресурсы Шальновой позволяли говорить окружающим: «Меня хотели лишить материнства, я пришла за деньгами, двести долларов».

— Ничего не поняла, — смущенно призналась Лидия Михайловна, внимательно выслушав Пушкарева.

— Здесь же понимать нечего, все предельно ясно. Слушайте, вот еще: «Шальнова охотно и многословно рассказывает об инкриминируемом деянии, при этом, излагая обстоятельства случившегося, наблюдает за реакцией эксперта. При общении с экспертами склонна к употреблению сюсюкающих (уменьшительных) слов».

— Вы поняли? Лидия Михайловна? — Наблюдает!

Михаил Андреевич, прочитав, сразу же красным фломастером трижды подчеркнул слово «наблюдает».

— Не мучайте меня, Михаил Андреевич, скажите в общем, что решили эксперты? – взмолилась Лидия Михайловна.

— Хорошо, — согласился Пушкарев. — Во-первых, аномального аффекта нет, это главное. Во-вторых, её эмоциональное состояние эксперты определили как самовзвинчивание с проявлениями психической и физической агрессии. Понятно вам?

Она кивнула головой.

Михаил Андреевич продолжил. — Я полностью с ними согласен, для Шальновой это привычное состояние и соответствует её стилю эмоционального реагирования в конфликтах. Главное заключается в следующем: экспертиза пришла к выводу, что эмоциональное состояние Шальновой не оказало на её сознание и деятельность существенного влияния. Понимаете, не оказало!

Проводив Лидию Михайловну, Пушкарев принялся ходить по кабинету. Он торжествовал.

— Все, — думал Пушкарев, — волоките конец, допросим свидетелей, исследуем материалы дела и все.

Прошло три недели.

В назначенное время Пушкарев вместе с потерпевшей зашел в зал судебных заседаний. Подсудимая не явилась, явилась Раиса с очередной справкой о тяжелом заболевании дочери. Суд отложил рассмотрение дела. Через месяц, как обычно, Анна в суд не явилась. Пришла мать и предъявила опять справку о болезни. По всему было видно — терпение судьи закончилось. Как только началось заседание, Михаил Андреевич сразу же заявил.

— Прошу подсудимую взять под стражу, поскольку она на протяжении длительного времени подсудимая не является в судебное заседание.

Прокурор, как обычно, возражал, дескать, подсудимая страдает тяжелым психическим заболеванием и на ход судебного разбирательства не может влиять.

— Все, — прервав оживленную дискуссию, подвел черту судья, — суд удовлетворяет ходатайство представителя потерпевшей и изменяет подсудимой меру пресечения на содержание под стражей. Постановление будет направлено в органы милиции для исполнения. Заседание закончено и будет назначено после заключения подсудимой под стражу. Ожидайте.

Ждать пришлось недолго. Через неделю два милиционера приехали домой к Анне и увезли в райотдел.

В полночь в районном отделе милиции стояла тишина. Дежурный дремал, сидя за столом. Анна находилась за решеткой в полном одиночестве. Такое состояние еще больше раздражало ее. Если бы кто-то еще был, а так, одна и никого рядом.

— Я вам, гадам, покажу, — чуть слышно прошептала она, сидя на привинченной к полу металлической табуретке. Вдруг, не колеблясь, одним движением сняла сережку с левого уха и царапнула по запястью. Завидев кровь, Анна, скривив рот, еще раз полоснула по руке и, упав на пол, застонала. Прошла минута, никто не реагировал. Анна застонала еще громче. Услышав необычные звуки, дежурный очнулся и, отодвинув стул, направился в сторону клетки. Завидев силуэт сквозь решетку, Анна сдавленным голосом прохрипела: «Не хочу жить, не хочу». Дежурный мгновение стоял неподвижно, пытаясь осознать происходящее. Когда до него дошло – в райотделе чрезвычайная ситуация, он дрожащими руками открыл клетку и бросился к Шальновой. Взмокший сержант долго возился, забинтовывая своим платком (бинтов в райотделе не оказалось) запястье. Анна без звука продолжала лежать на цементном полу. Тут же вызвали «скорую помощь» и увезли задержанную под конвоем в городскую больницу.

Прошло еще две недели. Анна продолжала в больнице лечиться от суицида под охраной.

Как-то, находясь в суде, Михаил Андреевич решил поинтересоваться в канцелярии по поводу дела.

— Дело Шальновой будет рассматривать другой судья, — прояснила ситуацию заведующая канцелярии.

— Как другой! – не поверил Пушкарев.

— Адвокат Вострикова заявила отвод судье, — пояснила другая девушка из канцелярии.

— Вот это новость! — подумал Пушкарев, направляясь в кабинет судьи с надеждой выяснить подробности. Судьи не было, секретарь нехотя рассказала, что отвод был мотивирован тем, что якобы судья рассматривал уголовное дело необъективно, с обвинительным уклоном, что и привело к попытке самоубийства.

— Самоубийства?! – Удивленно переспросил Пушкарев.

— Да, — нехотя обронила секретарь, роясь в бумагах на столе, — сережкой вены на руке порезала в райотделе.

— Сережкой? В райотделе? – не мог успокоиться Михаил Андреевич.

— Пару раз царапнула, потом её сразу же в больницу отвезли.

— А кто же будет рассматривать дело? – после недолгой паузы спросил Пушкарев.

— Не знаю, обратитесь в канцелярию, — ответила секретарь, — вам всё скажут.

Выйдя из кабинета, Михаил Андреевич спустился вниз, в канцелярию по уголовным делам, а в голове все еще звучали слова секретаря.

Дождавшись своей очереди, Михаил Андреевич выяснил: отвод судье удовлетворил заместитель председателя суда (председатель в это время был в отпуске).

— Кто же будет рассматривать дело? — спросил Пушкарев.

Услышал фамилию, он некоторое время молча стоял, о чем-то раздумывая.

— Вот так! — озабоченно прошептал Михаил Андреевич, выходя на улицу, — человек он, конечно, порядочный и судья профессиональный, но все-таки — муж двоюродной сестры Востриковой.

Волокита продолжала торжествовать. Наконец, наступил день, когда в назначенное время Пушкарев вместе с потерпевшей с тревогой ожидали начала судебного заседания. Коридор был заполнен людьми. Одни нервно ходили взад — вперед, поглядывая на часы, другие стояли возле дверей, переминаясь с ноги на ногу, третьи с жаром что-то доказывали друг другу. Некоторые украдкой вытирали слезы. Стояла духота. В душной атмосфере судебного коридора каждый сантиметр пола, стен и потолка буквально был пропитан единственным желанием всех присутствующих в этих коридорах — «когда же всё это закончится?».

Завидев секретаря, Пушкарев только хотел спросить, как она исчезла за дверью. Простояв битый час, Михаил Андреевич понял: заседания не будет.

— Прокурор не явился, подсудимой и Востриковой нет. Такое впечатление, что дело никого, кроме нас, не интересует, — с горечью произнес Пушкарев, беря под руку потерпевшую и направляясь к выходу. Вдруг дверь открылась и появившаяся в дверях секретарь скороговоркой вдогонку произнесла:

— Адвокат! Послушайте! Прокурор и подсудимая не явились, будем откладывать заседание!

Михаил Андреевич резко остановился и обернулся. Лидия Михайловна, не обращая внимания, молча продолжала идти к выходу, глубоко задумавшись.

— На месяц? – спросил Пушкарев, глядя на секретаря.

— На полтора, товарищ адвокат, на полтора, — возразила девушка, — судья очень занят, у него много дел, так что на полтора месяца. Скажите спасибо, что так, сейчас назначаем дела через два, а то и три месяца.

— Спасибо большое! — слегка поклонившись, поблагодарил Михаил Андреевич.

— Я ничего не поняла, Михаил Андреевич, в чем дело? – дождавшись адвоката, спросила потерпевшая.

— Прокурор, подсудимая и защитник не явились, дело отложили на полтора месяца, — выйдя из состояния легкой задумчивости, ответил Пушкарев.

— Ну как же так, почему так долго. Почему вы не настаивали, Михаил Андреевич, ведь нельзя же так, что же мы, все стоим и стоим в коридорах, а дело не двигается, надо что-то делать.

— Как я могу настаивать, — продолжал сопротивляться Пушкарев.

— Вы можете хотя бы что-то сделать? – гневно прошептала потерпевшая и, не выдержав молчания, резко развернулась и направилась к автобусной остановке.

Слова о том, что судьи независимы и подчиняются только закону, любое давление на них исключается, Михаил Андреевич не успел произнести. Он стоял и смотрел ей вслед.

Случай из жизни

«Героизм души — жить,

Героизм тела — умереть»

Марина Цветаева

В этот летний погожий день природа пела от радости. Это было бы прекрасно, если бы в душе Михаила Андреевича было также радостно, как и в мире. Но в его душе была совсем иная погода: тоскливый мелкий дождик и сумрачное небо. После расставания с потерпевшей в душе Пушкарева как будто поднялся холодный и пронизывающий ветер, поэтому нежная теплота солнечного света, чириканье воробьев и запах раскрывающихся почек на деревьях совершенно противоречила внутренней погоде Михаила Андреевича, поэтому вся эта радость для него была почти неприемлема. Вот если бы он радовался, тогда все было бы гармонично. Пушкарев продолжал стоять на том же самом месте, возле суда, где расстался с Лидией Михайловной, пытаясь разобраться в собственных чувствах. Обида вот-вот готова была наполнить его душу и перелиться через край, но усилием воли он превозмог себя.

— Нет! — решил он, — все-таки нельзя обижаться, у человека ведь горе какое. Дочь потеряла, а нервы в таком возрасте уже не выдерживают, тем более, беда поглотила её полностью и она просто не замечает, что причиняет другим боль.

Михаил Андреевич еще некоторое время продолжал сражаться с собственным смятением, как тут с нашим героем произошло одно событие. Случай, можно сказать незначительный, для кого-то совершенно пустяковый, а для Пушкарева в тот момент оказался экстраординарным и привел его в еще большее смятение, а вдобавок и к утрате уверенности в завтрашнем дне.

Что последнее значит? В первую очередь — это обретение смысла жизни. Нет уверенности — жизнь человеческая становится бессмысленной. Когда же уверенность оставляла Михаила Андреевича, в душе сразу же возникало сомнение в обретение смысла собственного существования.

— Откуда же взяться уверенности? — мучился мыслью Пушкарев, глядя на снующих возле суда людей. – Откуда ей взяться? Когда жизнь человеческая ежедневно висит буквально на волоске. Каждый день кто-то погибает, кого-то убивают. А сколько несчастных случаев? Откуда уверенности может быть, когда кругом, куда взгляд не кинешь: везде горе, болезни, нищета, страдания человеческие. Смотришь на людей, снующих возле суда (храм правосудия, — как часто называл суд Пушкарев), вроде бы внешне все относительно счастливы: кто меньше, кто больше. А ведь это обманчивое впечатление! Если посмотреть более внимательно, совсем другая картина выходит. Представишь себе: как все увечные, горемычные, страждущие и немощные, вдруг одновременно выйдут на демонстрацию, и пройдут, проедут, проползут по главной улице, чтобы все видели! Вот страху — то будет! Ведь те, которые с куражом, равнодушные и мелкоозабоченные, они-то все и разбегутся, попрячутся от такого зрелища, а потом скажут, дескать, этого не было и не могло быть, вот в чем штука.

К сожалению, в последние дни Михаила Андреевича преследовали неудачи на профессиональном поприще. Три дела были проиграны и поэтому состоялись неприятные объяснения с клиентами, а такие разговоры для Пушкарева были всегда плодородной почвой для зарождения неуверенности. Другими словами, Михаил Андреевич почти две недели проявлял недюжинную силу воли, как говорится, держался из последних сил, но напор жизненных обстоятельств усиливался с каждым днем, и напоследок он взалкал.

В такие периоды психологическое состояние нашего героя представляло собою печальное зрелище, одним словом — сплошная неуверенность, сжатый комок мятежных нервов, и желание остаться одному в комнате, чтобы никого не видеть.

В тот момент, когда он стоял, пытаясь прогнать невеселые мысли, вдруг кто-то подошел к нему сзади и негромко произнес:

— Михал Андреевич, можно вас?

Пушкарев обернулся. Это был пожилой мужчина, невысокого роста, с одутловатым мясистым лицом. Михаил Андреевич знал его, он работал охранником автостоянки. Каждый раз, когда Пушкарев приезжал в суд на своем стареньком «Ниссане», старик помогал ему при выезде, получая при этом гривну, за что горячо благодарил. Но сегодня его глаза выражали крайнюю степень печали.

— Вы адвокат?

— Да, а что?

— Михал Андреевич?

— Да, я слушаю вас.

— У меня горе случилось. Сын мой единственный, … покончил с собой, представляете? Он приехал домой и застал их вдвоем, с другом своим, представляете? Прошу вас! Помогите, пожалуйста, помогите мне!

— Ох, — вздохнул Пушкарев, — чем же я могу помочь? А почему вы решили, что именно из-за этого?

— Так он записку оставил, как её? Предсмертную! Ради этого мяса, представляете, ради нее и вот так! Как же мне жить после этого, а? – все спрашивал старик, вытирая кулаком выступившие слезы.

— Она была его женой? – спросил Пушкарев.

— Да, жили в гражданском браке два года, все было хорошо, он заботился о ней, а она, … Представляете?

Старик еще долго рассказывал о сыне, а Михаил Андреевич молча слушал.

— Может, любил её сильно? — медленно проговорил Пушкарев, как бы что-то припоминая и стараясь не смотреть на старика.

— Да какое любил! — Воскликнул плачущим голосом собеседник. — Не любил! Я точно знаю.

— Он поторопился, конечно, и самое страшное — ничего вернуть назад нельзя, — с сочувствием произнес Пушкарев.

— Да, — прошептал старик и повторил: — ничего вернуть нельзя, у меня сердце стало болеть сильно, мне уже шестьдесят восемь, и жить я не хочу, Михал Андреевич.

— Ну что вы, — с состраданием произнес Пушкарев, кладя руку на плечо. Старик, закрыв ладонями лицо, затрясся в бесслезном рыдании.

— Эх, поторопился, — думал Пушкарев, с болью глядя на страдающего человека, — ведь прошел бы год, два, глядишь, позабыл бы её, полюбил бы другую и через время вспоминал про это с усмешкой, а может быть, вообще не вспоминал, а с другой стороны — от любви ведь умер! Наверное, самая прекрасная смерть — умереть от любви, по крайней мере, это прекраснее, чем от старости, болезни или дорожно-транспортного происшествия. Сколько же на свете таких мучеников, как этот старик, переживший своего ребенка!

Михаил Андреевич пытался найти слова утешения, но, глядя на старика, понимал, он бессилен. — Какая трагедия! – не мог успокоиться Пушкарев, преодолевая желание как можно быстрее распрощаться, — пережить собственного ребенка, не дай Бог!

Самое печальное в жизни человека — это зрелище людских слез. Михаил Андреевич страдал самым искренним образом, когда видел плачущих детей и стариков. Слезы ребенка приводили нашего героя в отчаяние — ведь только начало, а сколько же еще предстоит! А слезы стариков — как же тяжело нести груз выплаканных и невыплаканных слез, за всю свою прожитую жизнь. Поэтому сердце Пушкарева разрывалось, потому что ничем, к сожалению, как бы он ни хотел, помочь этому несчастному он не мог.

Попрощавшись с ним, Михаил Андреевич заторопился домой, дорога предстояла долгая.

— Как странно, — размышлял он про себя, продолжая путь, — любовь каким-то удивительным образом соединяет жизнь и смерть, казалось бы, самые несопоставимые вещи в этом мире.

Вскоре Михаила Андреевича начали одолевать другие мысли. Ему, как любого нормального человека, перешагнувшего пятидесятилетний рубеж, иногда посещало раздумье о бренности человеческого бытия. В какой-то момент он даже подошел вплотную к последней черте, но вовремя одумался. Впрочем, нельзя сказать, что его тайные помыслы действительно внушали опасения. Михаил Андреевич (как человек, чувствующий себя недооцененным) слегка фантазировал, представляя себе, как будет происходить процесс расставания с жизнью.

Воображение рисовало следующую картину: глухая ночь, вокруг ни души, луна сквозь прорехи в облаках освещает берег моря, неистовый ветер гонит волны на берег, длинные белопенные языки выползают на песок. Он в кресле, в руке последняя рюмка коньяка. Где-то вдалеке симфонический оркестр чуть слышно исполняет «Реквием» Моцарта. Сколько времени Пушкарев намеревался провести ночь на берегу бушующего моря под звуки музыки, он не знал. Поэтому ограничивался кратким предложением: «Пока не умру!».

Оснований и поводов для рокового решения у Михаила Андреевича действительно не было, зато причин не совершать опрометчивый поступок, оказалось в достаточном количестве.

— Во-первых, — принялся перечислять Пушкарев, — пройдет неделя, месяц, может быть и больше, проблемы со временем исчезнут, а вернуться назад, к жизни, невозможно.

— Во-вторых, — мои дети, без которых я не представляю себе жизнь. Каково же будет им, если я? … . Как они будут жить — отец предал их!

— В-третьих, — это же будет вызов Ему. Он в меня верил, а я предал Его своим малодушием. Ведь сразу же, после выстрела в висок, окажется рядом мой хранитель, с растерянным ликом, безжизненно опущенными крыльями и грустными очами. Вера должна быть обоюдной, как говорится, двухсторонней, она наполнена смыслом, когда обе стороны верят, а когда одна, — это уже не вера, а потерянная надежда.

Конечно, Михаил Андреевич любил этот мир, поэтому причин и поводов оставлять его и переходить в иной, у него не было. Хотя, как знать! Причин действительно не было, а вот поводы всегда могут появиться. Вот как с сыном этого несчастного: другой бы на его месте плюнул и нашел бы себе другую, а тот не смог. Так что это спорный вопрос, иногда достаточно одного незначительного и мелкого повода, к примеру, вскользь сказанного слова, чтобы все изменилось в один миг.

С тех пор Пушкарев старика больше не видел.

С приближением к дому грустные мысли начали рассеиваться, как утренняя дымка, а взамен над головой стали сгущаться ежедневные домашние заботы и хлопоты, ибо таковых скопилось немало. Вскоре, когда Пушкарев поднимался в квартиру, неисправный смеситель в ванной комнате уже полностью завладел его вниманием. Но поздним вечером, когда все улеглись спать, в тишине комнаты-кабинета к Михаилу Андреевичу вновь вернулись раздумья о бренности земного бытия.

Что должен в первую очередь сделать мужчина после пятидесяти лет жизни, когда теряет уверенность в завтрашнем дне? Правильно! Он должен употребить эликсир радости (таким термином в приступе романтизма наш герой именовал горячительные напитки) и как можно скорее! Поэтому Михаил Андреевич, взалкавши, на следующий день позвонил мне и предложил встретиться. Я-то сразу понял, для чего, и незамедлительно согласился, поскольку сам в тот период времени утратил смысл бытия и жаждал обрести почву под ногами.

Мы встретились в одном уютном кафе под названием «Русалочка» на улице Пушкинской, возле старой одесской синагоги. Спустившись по ступенькам и обнаружив благоприятную для отдыха обстановку, мы присели за столик и, ожидая исполнения скромного заказа, принялись восстанавливать утраченное. Восстановление уверенности в завтрашнем дне — дело непростое, требующее определенной подготовки, тактики и стратегии.

Усевшись за столик, мы некоторое время молчали, осваиваясь в незнакомой обстановке. Михаил Андреевич первым нарушил молчание.

— Знаешь, в последнее время долго заснуть не могу, хотя раньше сон приходил сразу же, как только голова касалась подушки, но со временем все изменилось, теперь уже не могу. Приходится рисовать перед глазами какую-нибудь картинку, — начал Пушкарев.

— Какую же? — поинтересовался я.

— Картинка следующая: стою безмолвно на берегу моря и смотрю вдаль, а вокруг ни души, лишь море, ветер и небо, бесконечное и синее, а волны, одна за другой, обдают меня солеными брызгами.

Кто бы сомневался?! При первых же словах я утвердился в своем пророческом даре, поскольку был убежден: картинка будет непременно связана с одиночеством, штормовым морем, с волнами и ветром, обязательно ураганным. Видимо, темная сторона его луны, как говорится, сумрак сознания, был каким-то чудесным образом связан с непостоянством морской поверхности, что указывало на творческую натуру Михаила Андреевича.

— Стоял до тех пор, пока не засыпал, — задумчиво произнес Пушкарев.

Между тем новая порция веселья уже поджидала нас на белоснежной скатерти.

— Представляешь, — негромко произнес он, беря в руку бокал и пристально глядя на аквариум с рыбками, стоящий неподалеку от нашего столика, — когда я умру, после моей смерти волны также будут накатываться на берег. И так будет сотни лет, и тысячи, и десятки тысяч лет. Память обо мне со временем исчезнет в глубине веков, сотрется в пепел, а волны все равно будут вот так же, как и сейчас, накатываться на берег.

Порассуждав еще немного о вечности, Михаил Андреевич, глядя на меня, замолчал, ожидая ответного слова. В его глазах я заметил блеск.

Сосуды с живительной влагой, наполненные заботливой рукой официанта, вновь призывно смотрели на нас.

Вскоре тема нашего разговора поднялась на самый высокий уровень и мой собеседник, воодушевляясь все больше и больше, говорил.

— Знаешь, что я чувствую, вот здесь, — приложив руку к груди, продолжал Пушкарев, — стою один, перед Богом, так сказать, раздетый донага, и берет он сердце моё в руки свои и определяет, какое оно, доброе или нет. Понимаешь, а я ничего сделать не могу, кроме одного: отдать Ему сердце и ждать, вот такие, брат, дела. Вот отдал и жду: примет или нет в руки свои, или отбросит, как ненужную вещь. И само это ожидание получается таким страшным и жутким, ну, а вдруг не примет? Это же Бог, с ним не поспоришь, не убедишь и даже не обжалуешь, апелляцию не подашь! Там все просто! Ни апелляции, ни кассации нет! Стою и жду, ……. и ожидание кажется бесконечным.

— Михаил Андреевич! Голуба! — вскричал я, пытаясь успокоить своего друга и вдохнуть в него уверенность в завтрашнем дне. — На самом деле оно длится доли мгновения, уж поверьте мне! Кроме того, ваше сердце самое доброе из всех, которые я встречал, не переживайте, я сомнения ваши не разделяю и думаю: вы напрасно так говорите!

Михаил Андреевич с радостью согласился, потому как другого ответа и не ожидал. Откровенно говоря, разве мог ли я своему другу отказать в радостной вести? Конечно, не мог! Тем более, видит Бог! Я не лукавил, у Михаила Андреевича действительно доброе сердце. В Одессе множество людей знают Пушкарева, и они все могут подтвердить мои слова.

Вскоре я заметил: мой друг уже достиг состояния, в котором человек способен говорить искренне, не таясь. Наш праздник продолжался. Иногда мне приходилось оглядываться по сторонам, боясь, что наша пылкая беседа может нарушить уединение других, но прекрасные и милые люди, сидевшие за соседними столиками, на нас внимания не обращали.

В дальнейшем, сдвигая кубки, мы приняли в себя не только уверенность в завтрашнем дне, но и смысл бытия всех живущих на земле и, воодушевленные, с трудом скрывая огромную радость и полное глубокое удовлетворение от проведенного вечера, разошлись по домам.

По правде говоря, я люблю откровенные беседы: они раскрывают душу и устраняют все наболевшее. Когда происходят неприятности, а они, как правило, происходят довольно часто в жизни каждого человека, единственное средство, позволяющее их пережить без особых душевных потерь – поделиться с кем-то. Что сие означает? — могут меня спросить некоторые любознательные.

Этим некоторым я, предвидя такой вопрос, могу сразу же, не задумываясь, ответить. Поделиться – это вкусить в достаточном количестве, а потом излить душу. Особое значение в этом вопросе имеет как раз второе обстоятельство — было бы кому изливать! А кому? Кому? Супруге своей Михаил Андреевич душу не откроет, она-то, по истечению многих лет, знает его очень хорошо, засмеёт, не дай Бог. Поэтому проблема как раз и заключается в том, чтобы найти слушателя.

По моему мнению, изливать душу надо только постороннему человеку, который видит тебя в первый и последний раз. Идеальный случай – когда ты инкогнито перед собеседником. Но кто в наше время согласится выслушивать инкогнито? Кто? При полном отсутствии таковых пришлось Михаилу Андреевичу довольствоваться тем, что имел, то есть моим присутствием.

Второе условие заключается в следующем. Хорошо, когда есть что раскрывать. Правда, бывают случаи, когда нечего. Это самое ужасное, что может ожидать человека на земле, самое противное и мерзкое; но такие случаи очень редкие, можно сказать, почти невероятные. Чтобы распахнуть душу, надо подобрать ключик, он несложный, ларец просто открывается. Вкусишь эликсир – сразу же душа и откроется. Но надо знать меру. Если слишком много, душа закроется, и ничего сказать не сможет. Мера — понятие абстрактное, она — самая сложная философская категория. У каждого ведь своя мера. Вот мне, когда выскажусь в порыве откровения, становится гораздо легче, а если промолчу, невысказанное остается во мне и мучает, не дает покоя. Правда, утром на следующий день ощущаешь неловкость и сомнение. Действительно ли была необходимость в таком откровении? Просыпаешься и не находишь места от стыда, вспоминая вчерашние события. Начинаешь с тех пор избегать встреч со своим собеседником. Поэтому единственным лекарством остается одно — употребить еще раз как можно быстрее. Как только примешь, так сразу же сомнение пропадает, а взамен появляется гордость, ощущение собственной значимости и уверенность в завтрашнем дне, мол, есть еще порох в пороховницах. Впрочем, вчера-то весь порох и сгорел без остатка, ведь все рассказал, не таясь. Но если с другой стороны посмотреть, когда осушил рюмку — другую и высказался, на душе становится легче, как будто камень с плеч свалился. Поэтому собеседник инкогнито — это великая вещь, можно сказать, наше спасение!

Вот примерно при таких обстоятельствах мне и рассказал Михаил Андреевич про два уголовных дела, в которых он принимал участие. Я, конечно, обещания хранить услышанное в тайне ему не давал, а он, кстати, и не требовал. Поэтому совесть моя чиста, как слеза ребенка.

За что?

Время песчинками, одна за другой, медленно падало вниз, и терпения у Лидии Михайловны становилось все меньше и меньше. Её душевные силы окончательно исчерпались, чаша терпения была выпита до дна, поэтому она вошла в кабинет с решительным видом, который ничего хорошего не предвещал.

— Когда же наступит конец этому делу, Михаил Андреевич? – с порога начала она.

Пушкарев, увидев сверкающие от решимости глаза потерпевшей, ничего не ответил, и его молчание еще больше вывело её из себя.

— А почему милиция не берет под стражу убийцу? – спросила она требовательно, поджав губы и присаживаясь на стул. И не дождавшись ответа, продолжала.

— Скажите, почему дело длится так долго? Все, кому я рассказываю, удивляются и говорят, что такого быть не может.

Пушкарев ничего не отвечал и сидел, обхватив руками голову.

— А почему у адвоката Шальновой все получается, а у вас ничего? – продолжала она истязать адвоката. — Почему? Почему эта убийца до сих пор на свободе? Я не понимаю этого!

— Постойте, постойте! – оправдывался Пушкарев, — это же неправда, разве дело только во мне? Вы же прекрасно знаете, в чем причина! — Почти в отчаянии вскричал Михаил Андреевич, вставая. — Я делаю все, что могу! Уверяю вас, все делаю правильно. Ничего вы не понимаете, моей вины нет!

Лидия Михайловна замолчала и, подозрительно глядя на адвоката, вдруг заявила, повысив голос.

— А я знаю почему! Потому что вы делаете это специально! И не надо меня переубеждать, не надо! Я вам деньги заплатила, а вы…?! – плачущим голосом продолжала она, но говорить дальше не смогла, всхлипнув, поднялась со стула и, распахнув дверь, вышла в коридор.

Ему хотелось кричать. Он опустился на стул и, обхватив руками голову, пытался успокоиться, но не смог. Руки дрожали, и голова раскалывалась от боли.

— Всё! — решил он. – Всё! Сил моих больше нет, не могу больше работать, просто не могу. Три года прошло. Есть предел душевных и физических сил, этого предела я уже достиг. Дальше идти некуда. Я сделал все, что мог, и видит Бог, не за страх, а за совесть пытался помочь людям, а в благодарность получил вот это.

Глаза его увлажнились. Через мгновение, с усилием преодолев состояние, когда слезы вот-вот должны покатиться по щекам, Пушкарев, сидя за столом и кинув взгляд на бумаги, вдруг почувствовал к ним физическое отвращение. Особенно к досье по делу Шальновой: хотелось все забыть, как кошмарный сон и больше никогда не вспоминать. Единственное желание, которое испытывал Михаил Андреевич в тот момент — взять папки и вышвырнуть в окно.

— Всё! — Решил он. — Пусть ищет другого адвоката, я больше не имею сил. Да! Согласен! Справедливости в этом мире никогда не будет, я не могу ничего изменить, не моя это задача и не в моих силах. Пусть другие добиваются, если, конечно, смогут.

— Завтра! — решил Михаил Андреевич, немного успокоившись, — позвоню потерпевшей, найду благовидный предлог и объявлю: если не доверяете, ищите другого адвоката!

Он поднялся и начал ходить из угла в угол, пытаясь думать о чем-то постороннем, не имеющем отношения к работе. В минуты нервного потрясения Пушкарев не мог усидеть на одном месте, ему необходимо было двигаться.

— Не дело, а сплошная головная боль, — с досадой шептал Пушкарев, — как я устал! Как все это надоело! Все так очевидно! Доказательств еще на три таких дела, а вот! Тянется уже четвертый год.

Остановив свой бег по кабинету, он опустился на стул и в полной тишине, закрыв глаза, продолжая себя уговаривать.

— Нет, не могу! — шептал он, — скоро, наверное, сойду с ума. Господи, что за профессия!

Не выдержав собственных мыслей, Михаил Андреевич поднялся и продолжил гонку из угла в угол.

Ничего не помогало. Пушкарев ходил по кабинету, пытаясь успокоиться и унять боль, но голова продолжала раскалываться. Тут он вспомнил, что в шкафу есть бутылка коньяка, которую как-то принесла благодарная клиентка.

— Надо обязательно принять, будет легче! – налил, не раздумывая, в одноразовый стаканчик и тотчас опрокинул. Стало действительно легче. Но ненадолго.

Он возвратился домой поздним вечером и сразу же улегся спать. Прилег, но уснуть не смог, в голове крутились мысли: о Лидии Михайловне, о подсудимой, Востриковой, экспертизах, протоколах. Пытался думать о чем-то другом, но мысли упрямо возвращались к делу. Пришлось подняться с кровати и еще раз налить коньяка. Опрокинув рюмку, долго ворочался, пытаясь найти удобное положение, но сон не приходил. Пушкарев несколько раз вставал и ходил по комнате, пытаясь утихомирить боль в суставах. Наконец, ощутив приближение сна, подошел к кровати.

Только голова прикоснулась к подушке, как вдруг почувствовал чье-то постороннее присутствие. Резко повернувшись и приподняв голову, в полумраке, в углу, увидел темную, шевелящуюся массу.

— Что это! – только успел произнести пораженный Михаил Андреевич, как стены внезапно раздвинулись, комната увеличилась в размерах и была уже похожа на громадный зал. Приглядевшись, он увидел силуэты: незнакомые ему люди о чем-то шептались между собою. Все, как вороны, были одеты в какие-то балахоны черного цвета. Они стояли в отдалении и смотрели на него. Наступила зловещая тишина. Пушкарев приподнялся с кровати.

— Где я? Что здесь делают эти люди? Кто они? Как сюда попали? – Пушкарев дико озирался, пытаясь понять происходящее. Вдруг один из них быстро, чуть ли не бегом, подскочил к нему и ни слова не говоря, выхватил нож с широким лезвием откуда-то из-под балахона и правой рукой внезапно ударил в живот. Все произошло так быстро, что Михаил Андреевич, не успев опомниться, ошеломленный, даже не почувствовал боли и ничего не понимая, смотрел на него расширенными от ужаса глазами. В этот миг от толпы отделился другой, также быстро подбежав, выхватил такой же нож, и без единого возгласа вонзил со всей силой в плечо. Все тело сковала судорога. От боли Пушкарев закричал диким голосом «За что? за что?». На белом пододеяльнике появились пятна ярко-красного цвета. Продолжая кричать, Пушкарев попытался подняться, но не смог, запутавшись в одеяле. Его отчаянный крик как будто подстегнул остальных. Вся толпа, как свора одичавших собак, бросилась изо всех сил к кровати, на бегу извлекая что-то из-под своих одеяний. Ужас овладел Пушкаревым, когда он увидел: в руке у каждого был кухонный нож с широким лезвием. Они были примерно в пяти метрах от кровати, когда его осенило, как будто молнией вспыхнуло! Люди были одеты не в балахоны.

— Это мантии! — Вскричал он диким голосом. — Это судейские мантии! — приподнявшись на кровати и стоя на коленях, он собрал одеяло в комок, пытаясь защититься от ударов. Но все было бесполезно. Удары сыпались один за другим со всех сторон. Они набросились на него с искаженными от бешенства лицами, отталкивая друг друга, и без единого звука изо всех сил кололи, рвали, кромсали ножами его тело. Каждый из них наносил удар ножом и отбегал. Вскоре все постельное белье: простыня, пододеяльник, подушка, всё были пропитаны кровью. Через минуту силуэты стали рассеиваться в пространстве. Пушкарев застонал от боли. Услышав стон, вдруг один из нападавших обернулся и, сверкнув злобным взглядом, бросился опять к кровати, вытащил нож и одним ударом отсек ухо, а следующим и нос. Через мгновение все закончилось. Почти теряя сознание, Пушкарев медленно сполз на пол. Его тело представляло собою сплошное месиво — тридцать шесть колото-резаных ран. Невыносимая боль тисками сковала все тело, и Пушкарев, заплакав от страха и бессилия, хрипло прошептал запекшими губами: «Что вы делаете, ведь вы же меня убиваете!» — и в этот момент он проснулся.

Минуту Михаил Андреевич лежал неподвижно, пытаясь прогнать остатки кошмара. Вскоре боль в суставах стала утихать, но спать уже не хотелось. Время замедлилось, порою казалось, что оно остановилось. С верхнего этажа доносился плач ребенка. Пушкарев ворочался, детский плач продолжал прогонять зачатки сна. Так прошел остаток ночи. Наконец, на краю неба посветлело, наступал рассвет. Михаил Андреевич сел на кровати, спустив ноги.

— Сдаться, конечно, можно, — мысленно вернулся он во вчерашний день. — Это всегда легко и просто, тем более, Шальновы с Востриковой только и ждут этого, а довести дело до конца, невзирая ни на что — поступок мужественный и достойный.

— Надо превозмочь себя, — убеждал себя Михаил Андреевич. — пересилить, забыть обиды и простить человека, жизнь которого превратилась в кошмар. Неужели так просто признаю свое поражение? Нет! Никогда! Не доставлю им такого удовольствия. Сегодня же позвоню потерпевшей, приглашу на беседу, а там посмотрим.

Было еще одно обстоятельство. Михаил Андреевич хорошо запомнил самодовольную ухмылку Востриковой (говори, говори, а все равно будет по-моему). Поэтому уступить для него означало полное поражение. А вот этого Пушкарев допустить уж никак не мог.

Когда стрелка часов приблизилась к восьми, внезапно зазвонил телефон.

— Кто это в такую рань? — с удивлением подумал Пушкарев, беря трубку.

— Доброе утро.

— Доброе, — слегка охрипшим голосом ответил Михаил Андреевич.

— Извините меня, что беспокою так рано, просто я ночь не спала, проплакала, все переживала, думала. Я хочу сказать: вы меня простите, не судите строго за вчерашнее. Вы для меня многое сделали, я вам благодарна за все, поверьте мне, очень благодарна, а вчера просто нервы не выдержали, пожалуйста, извините меня.

— Мне, Лидия Михайловна, тоже всю ночь кошмары снились, наверное, Виктория послала такой сигнал. По поводу вчерашнего – не беспокойтесь, все забыто, и обсуждать здесь нечего. Надо работать и довести дело до конца. Никто, кроме меня и вас, этого не сделает. Вы знаете! — решил он сказать после секундной паузы. — Иногда мне кажется, что там, где-то далеко — далеко, душа Виктории смотрит на нас и ждет — сможем ли мы одолеть зло или не сможем? Она надеется на нас. Слышите меня? Надеется! Мы должны это сделать, во что бы то ни стало, и нет у нас другого выхода. Слышите?

Трубка молчала, прошло несколько секунд.

— Я сегодня зайду к Вам, хорошо?

— Да, — согласился Михаил Андреевич с облегчением, — жду вас

Вторая попытка «самоубийства»

Опять шли дни, недели, месяцы. Наступил день очередного заседания. Михаил Андреевич заранее пришел в суд и стоял в коридоре, поджидая потерпевшую.

— Михаил Андреевич, — услышал он голос из-за спины.

Обернувшись, Пушкарев увидел судью.

— Вы по делу Шальновой? – уточнил он.

— Да, — кивнул головой Михаил Андреевич.

— Заседания не будет, я заявил самоотвод.

— Самоотвод? — удивился Пушкарев. — Но почему?

Судья не ответил, неопределенно махнув рукой.

— Арест отменил, у нее была попытка самоубийства, милиция ко мне приходила, просила изменить меру пресечения, им эти проблемы не нужны.

— Изменили?! Так это же симуляция! — Воскликнул Пушкарев, — симуляция чистейшей воды!

— Возможно, Михаил Андреевич, все возможно, я ведь тоже все понимаю, только зачем мне это нужно? Может быть, симуляция, а может, и нет. Кто его знает? Меня же там не было. Все! — Протягивая руку, произнес судья, — решение принято, пусть другой судья арестовывает. Я свое слово сказал. Всего доброго!

Михаил Андреевич, попрощавшись, остался стоять на прежнем месте. Новость его немного обескуражила.

— Почему заявил самоотвод? – все еще не мог успокоиться Михаил Андреевич, — Почему? Видимо, не захотел идти на сделку с совестью, не желал быть исполнителем воли Востриковой, родственница все-таки, не посторонний человек, поэтому, прежде чем заявить самоотвод, отменил постановление о взятии Анны под стражу. Кому же теперь передадут дело – вот в чем вопрос?

Опять шли дни и недели. Пушкарев больше не справлялся в канцелярии по поводу очередного судьи. Лидия Михайловна несколько раз звонила по телефону, интересовалась, когда же будет заседание. Михаил Андреевич отвечал, что придет повестка, вот тогда и узнаем. Вскоре стало известно, кто будет рассматривать дело. В этот раз фамилия судьи Михаилу Андреевичу ничего не говорила — ни сват, ни брат, ни сестра, — хоть в этом повезло!

Наступил день заседания. В назначенное время прибыл прокурор, Вострикова, Анна и Раиса не явились. Но вопрос судьи, – «Что будем делать?», Пушкарев ответил кратко – «изменять меру пресечения».

Прокурор, как водится, возражал, дескать, тяжелое душевное заболевание. Но судья в этот раз согласился, чем немало удивил Пушкарева. Анна отсутствовала в суде, поэтому арест был поручен органам внутренних дел. Милиция долго искала, и как выяснилось потом: успешно и результативно, обнаружив Анну … в отделении психоневрологического диспансера. Получив в руки справку о тяжелом заболевании, милиция развела руками, но младшего сержанта возле палаты поставила. Прошла неделя и вдруг новость.

Как рассказывали Михаилу Андреевичу: ночью кто-то передал Анне пригоршню таблеток (бензонал), после чего в больнице произошло чрезвычайное происшествие — суицид. Опять крик на всю округу: самоубийство, самоубийство! Анна проспала подряд двое суток, потом промыли желудок, и угроза жизни миновала.

История повторилась. Ровно через неделю от Востриковой поступило в суд очередное заявление об отводе. На трех листах убористым почерком защитница подсудимой доказывала: причина повторной попытки лишить себя жизни — судья заранее высказал свое мнение о виновности подсудимой.

— Наверное, само слово «самоубийство» и производит должный эффект, поэтому и отвод удовлетворили, — с досадой проговорил Пушкарев, выходя из суда. Опять томительные дни ожидания и беспокойства. Через два месяца вновь пришлось Михаилу Андреевичу посетить канцелярию. Фамилия нового судьи привела его в расстроенные чувства. Сомнений в порядочности и профессионализме судьи у Пушкарева не было, но было известно, что судья крестила сына Востриковой. Кума!

Харьков и Херсон

Рабочий день близился к концу, и судебнотяжущих становилось все меньше и меньше. Вскоре коридоры опустели. На третьем этаже сидела женщина примерно средних лет. Впрочем, определять женский возраст по внешним признакам — занятие чрезвычайно сложное, трудоемкое и по сути, бесполезное. Если судить по слегка располневшей фигуре, то ей примерно было лет сорок — сорок пять, если же по рукам и лицу — не старше тридцати пяти. Внешне она казалась спокойной, ничем не выдавая волнения, только по лицу иногда пробегала тень, а руки порою нервно сжимали мобильный телефон и брелок с ключами.

Темные очки скрывали выражение глаз. Строгий брючный костюм темно синего цвета, черные лаковые туфли на высоких каблуках, массивный золотой браслет, штук пять или шесть колец на обеих руках, мобильный телефон в дорогом футляре и наполнивший окружающее пространство аромат дорогих духов — все это указывало на материальную независимость и достаток.

Холеное лицо без единой морщинки и пятнышка, яркий маникюр, тщательно уложенные светлые волосы, пережившие неоднократные метаморфозы и эксперименты с цветом, изящный кожаный портфель, — свидетельствовали о принадлежности к юридической касте.

Все вышеперечисленные признаки отражали самое главное, — перед нами была … дама, и не просто так, а с претензией на даму с большой буквы.

Как уже говорилось, солнцезащитные очки скрывали глаза, но если каким-то чудесным образом проникнуть сквозь стекла, картина представилась бы чуть-чуть другой: глаза дамы смотрели на мир с нахальством и даже некоторым презрением, что несколько портило её внешний облик.

Одним словом, перед нами была адвокат Валентина Васильевна Вострикова собственной персоной.

Дверь открылась, и в коридор выглянула женщина в судейской мантии. Увидев Валентину, судья взмахом руки пригласила её. Валентина резво вскочила и прошла в кабинет. Вера Антоновна, так звали судью, пропустив Валентину, оглянулась по сторонам и закрыла дверь.

— Ну что, Валя! Что скажешь? – вместо приветствия произнесла судья.

— Что я могу сказать? – вздохнув, проговорила Валентина, плюхнувшись в креслице. Судья, обогнув её, расположилась за столом.

— Кума! Она же больной человек, у нее эпилепсия в тяжелой форме, припадки. Если ты не освободишь её, она не выдержит, понимаешь? Не выдержит! – с надрывом, слегка прокуренным голосом, скороговоркой выпалила Вострикова.

— Валя, успокойся, ты хоть скажи, по какому делу пришла?

— Ну как по какому?! По Шальновой же! – торопливо ответила Валентина.

— Ах, по Шальновой! – спохватилась судья, что-то припоминая, — постой, постой! Так ведь она же в больнице.

— Ну и что! — с досадой прервала Вострикова, — конвой же в больнице круглосуточно. Она уже месяц там. Представляешь, психически больной человек под стражей. Я в шоке! Её не сажать, а лечить надо, а они сажают. Наши судьи совсем рехнулись.

— Ну там, кажется, убийство, — медленно проговорила Вера Антоновна, — правда, я материалы толком еще не изучала, так, просмотрела.

— Ты что?! — Валентина закашлялась от возмущения, — она была в аффекте! В состоянии сильного душевного волнения, все экспертизы подтверждают, она подпадает под амнистию. Дело надо прекратить и все, забыть этот вопрос раз и навсегда.

Вера Антоновна задумалась. Вострикова продолжала.

— Ты же должна понимать, Верочка, она — душевнобольная! Мы же не первый день знакомы. Кто твоего ребенка крестил? Мы же с тобой подруги, ну как ты не можешь этого понять?! Я права в этом деле! Права! Понимаешь? Мы тебя отблагодарим, Верочка, ты увидишь Шальнову и сразу же все поймешь, ведь жалко её, она же больная.

— Я понимаю, конечно, но в деле есть киевская экспертиза, которая не установила аффекта.

— Ну и что! Давай проведем еще экспертизу, может, что-то изменится, — предложила Валентина.

— А что с потерпевшей? Кажется, у неё этот адвокат, Пушкарев?

— Да ну их! — с отвращением и слегка презрительно бросила Валентина, — подняли такой хипеж!

После непродолжительного молчания Вострикова еще раз предложила.

— Давай экспертизу еще одну назначим, комплексную!

Недолго раздумывая, Вера Антоновна произнесла.

— Хорошо, я-то назначу, но где? В Харькове, что ли?

Валентина тотчас призадумалась, экспертиза в Харькове явно не входила в её планы.

— Нет, нет! — взволновалась она, — в Харькове не надо, у меня там концов нет!

— Валька, — засмеялась Вера Антоновна, не поверив, — это ты не найдешь концов?!

— Ну, это немного сложно, — боясь уронить свой авторитет, осторожно возразила Валентина. — Во-первых, далековато, во-вторых, в Харькове никого не знаю, тем более, по деньгам будет накладно. Нет, Харьков не подходит, Вера, никак не подходит, — отрицательно мотнув головой, убежденно произнесла Вострикова.

— Может быть, в Херсон? — предложила судья после минутного раздумья.

— О! Точно! – обрадовалась Вострикова, — Как я же сама не догадалась! Ведь у меня же там прокурор свой.

— Вот видишь! – не удержалась судья, — а ты говоришь!

— В Херсоне всё порешаю, — убежденно согласилась Валентина. В голове моментально созрел план действий со всеми ходами и выходами.

Удовлетворенные достигнутым консенсусом, женщины перешли на более приятную тему: злободневная новость изо всех сил рвалась на свободу. Общая знакомая допустила роковую жизненную ошибку, разведясь с мужем и уйдя к другому.

Передать подробности этого диалога невозможно, ибо это был монолог в квадрате: женщины говорили одновременно, с наслаждением перекрикивая друг друга. Выплеснув все версии и достигнув степени опустошенности, Вострикова заторопилась домой. Выходя из кабинета, с порога, обернулась.

— Веруля! Чтобы не забыть, измени меру пресечения, — напомнила Вострикова. — Все равно ж экспертиза будет! Хорошо?

Вера Антоновна кивнула головой.

— Я потом к тебе зайду, — послав воздушный поцелуй, Валентина оказалась в коридоре.

Прикрыв осторожно дверь, она на мгновение задумалась. Минуту стояла молча, держась за ручку двери, потом решительно открыла и с порога изрекла:

— Слушай! Я тут подумала: давай в заседании я заявлю о Харькове, а ты направишь в Херсон, ну ты ж понимаешь?! Чтобы не было подозрений о договоренности. Давай! Ты не переживай, все будет чики-брики!

— Хорошо, — кивнула судья.

Через десять дней в коридоре ожидали суда две противоборствующие стороны. С одной стороны, прокурор с Раисой, с другой – Пушкарев с потерпевшей. Не хватало только главной фигурантки и Востриковой.

Раиса, искоса поглядывая на Пушкарева, не смогла сдержаться, и почти не разжимая губ, прошептала с досадой: «Опять этот Пушкарев!».

— Неужели опять справка! – грустил Пушкарев, изредка посматривая на Раису. Вскоре все зашли в зал. Только расселись, как дверь медленно открылась, и к немалому удивлению Михаила Андреевича, в зал вошла … Анна, с опаской посматривая на Пушкарева, а вслед за ней Вострикова и сержант милиции. Заседание началось.

Вострикова поднялась и скороговоркой, несколько сбивчиво, начала громким голосом говорить.

— Ваша честь, во-первых, прошу срочно освободить Шальнову, она душевнобольная и находится в больничной палате психиатрической больницы, а за дверью круглосуточно конвой. Это же издевательство! Нарушение прав человека и, в первую очередь, принципа верховенства права! В деле имеются две психиатрические экспертизы, которые пришли к разным выводам. Поэтому я прошу назначить третью, комплексную экспертизу. В отношении моей подзащитной еще раз требую исследовать вопрос о наличии или отсутствии физиологического аффекта, о вменяемости Шальновой в момент совершения убийства. Проведение экспертизы прошу назначить в Харькове, там работают наиболее компетентные специалисты, которые славятся на всю Украину. Еще раз настаиваю на Харькове.

Закончив говорить, Вострикова уселась, продолжая внимательно смотреть на судью.

— Неужели у нее в Харькове кто-то есть? — с тоской думал Пушкарев, наблюдая за Востриковой.

Лидия Михайловна, наклонившись, прошептала:

— Что?! Опять экспертиза?

Михаил Андреевич кивнул головой. Прокурор не возражала, ей было все равно. Дождавшись своей очереди, Михаил Андреевич произнес:

— Я категорически против назначения экспертизы. Если суд, — говорил он, — будет каждый год назначать стационарную комплексную психолого-психиатрическую экспертизу и поручать ее проведение экспертным учреждениям в разных городах (в Киеве, Донецке, Харькове и т.д.), то неизбежно наступит момент, когда срок давности по делу истечет. Прошло-то уже много времени, а рассмотрение уголовного дела только в самом начале, практически и не начиналось, даже свидетелей не допросили. Права человека в этом деле как раз и нарушаются в отношении потерпевшей, а не подсудимой. До сих пор Шальнова не признана виновной, ущерб не возмещен. Кроме того, уже проведены две экспертизы (в Одессе и в Киеве) по одним и тем же вопросам. Выводы экспертов полностью совпадают. Подсудимая, находясь на свободе, в суд не приходит. Таким образом, я не вижу оснований для освобождения подсудимой из-под стражи и проведения третьей по счету стационарной экспертизы по одним и тем же вопросам и обстоятельствам дела. Сегодня, наконец, явилась подсудимая и всем своим видом подтверждает: «Я душевным заболеванием не страдаю и не хочу отвечать за содеянное»!

При этих словах Вострикова недовольно что-то буркнула.

Свое мнение Анна высказала кратко: «Настаиваю на Харькове».

Внимательно выслушав всех выступавших, судья удалилась в совещательную комнату. Через два часа огласила решение: из-под стражи освободить и для объективного и всестороннего исследования обстоятельств дела назначить экспертизу. Проведение экспертизы поручить экспертному бюро города Херсона. Решение об освобождении из-под стражи Раиса встретила уже без улыбки, а Вострикова выглядела озабоченной. Освобождение из-под стражи никого не впечатлило. Сержант милиции, наконец-то избавившись от обязанности сторожа в психиатрическом отделении, с радостной улыбкой покинул зал.

— За Херсон спасибо, — про себя поблагодарил Пушкарев, выходя из зала. Что-то было не так, но что именно, он определить не мог: то ли слишком равнодушное лицо судьи, то ли напускная горячность Востриковой.

— Когда же наступит конец всему этому? – произнесла в невыразимом отчаянии потерпевшая, вместе с адвокатом выходя из суда.

— Ох, не знаю, — несколько озадачено произнес Пушкарев, — знаю только одно: конец неизбежно наступит, только когда и какой будет финал?! — Он повернулся к Лидии Михайловне. — У меня возникло ощущение, что Анна, настаивая на экспертизе, втайне надеялась на чудо, а вдруг? Вдруг получится сыграть душевнобольную и симулировать припадки. Если эксперты поверят, тогда опять возродится из пепла аномальный аффект.

Лидия Михайловна недоверчиво посмотрела на него и, сделав еще несколько шагов, попрощалась и направилась к автобусной остановке. Михаил Андреевич остановился, провожая её взглядом. Ему не давала покоя одна мысль — вдруг экспертиза придет к выводу о наличии аффекта? Что делать и как быть в таком случае? Шансов у Шальновой будет гораздо больше. – Нет — надеялся Пушкарев, — не могут эксперты согласиться с Анной, никак не могут.

Через месяц выяснилось, что за свой счет Анна в Херсон поехать не может, денег нет. Еще месяц судья выбивала из судебной администрации деньги на машину «скорой помощи». Когда Пушкарев в очередной раз поинтересовался, судья с раздражением ответила: подсудимая заболела, когда выздоровеет, неизвестно, ждем.

Опять месяцы томительного ожидания.

Но тут произошло одно событие. Будучи в суде, Пушкарев случайно узнал, что Вера Антоновна в больнице, в онкологии, и когда будет на работе, неизвестно.

— Ожидайте, — только и смогла сказать секретарь на немой вопрос Михаила Андреевича. — Будем ждать! — Ответил Пушкарев.

Судьба так распорядилась, что Вера Антоновна больше на работе не появилась, поэтому дело Шальновой передали другому судье.

Тут же подоспело и другое событие. Паша Нестеренко, заместитель прокурора Херсонской области, однокурсник Валечки Востриковой, был уволен из органов прокуратуры.

Вскоре из Херсона пришло заключение экспертов.

Михаил Андреевич, как только появилось свободное время, сразу же помчался в суд, чтобы ознакомиться. С волнением, приняв из рук секретаря заключение, Пушкарев сразу же открыл последнюю страницу и прочитал. Неожиданности не произошло. Все осталось по-прежнему. Аффекта и временного помешательства и в помине не было. В беседе с экспертами Шальнова заявляла: «Не хочу в тюрьме сидеть, хочу получить условно».

— Очень разумное желание, — усмехнулся Михаил Андреевич.

В акте эксперты указали: во время лечения в психоневрологическом диспансере с диагнозом эпилепсия, в дневниковых записях не зафиксированы частые и глубокие припадки, а в период нахождения в райотделе милиции и в психиатрическом отделении, Шальнова совершала суицидальные попытки, носящие демонстративный характер, которые объяснялись нежеланием возвращаться в СИЗО. Рассказывала экспертам, что «после апелляции ее ни разу не вызывали в суд – мама ходит». При более детальном расспросе об обстоятельствах случившегося легко раздражается, становится злобной, повышает голос, лицо краснеет, с негодованием спрашивает: «А что, по-вашему, я должна была делать?».

Когда Пушкарев прочитал, он вспомнил день, когда все с пеной у рта доказывали: подсудимая страдает тяжелым психическим заболеванием и срочно нуждается в специализированном лечении. Сейчас же выяснилось: кроме склонности к сюсюкающим словам, другие выраженные психопатологические расстройства у Шальновой отсутствуют.

— Мама ходит, мама ходит, — несколько раз повторил Михаила Андреевич.

Схватка

Был конец декабря. В пятницу Пушкарев приехал в контору примерно к двум часам дня. Дело, назначенное на половину третьего, судья отложил, пользуясь тем, что ответная сторона не явилась, поэтому Михаил Андреевич сидел в полном одиночестве за столом в кабинете и скучал, дожидаясь окончания рабочего времени. Наступили сумерки. За окном была обычная декабрьская вечерняя картина. Слякоть, ветер, унылость, редкие прохожие и покрытые грязью автомобили. Смотреть в окно не хотелось.

От вынужденного безделья взгляд Пушкарева начал блуждать по столу, но не найдя ничего привлекательного, плавно перешел на книжную полку напротив, и тут его взгляд остановился.

Там, на книжной полке, с незапамятных времен, помимо кодексов и прочей юридической литературы, стояла книга. Никто не помнил, как она появилась в кабинете. Говорили, что когда-то, в незапамятные времена, один из адвокатов завещал конторе свою библиотеку. Со временем от библиотеки осталась один экземпляр (злые языки утверждали, что наследство постепенно перекочевало в квартиры адвокатов). Обложка истрепалась, поэтому определить название книги и автора можно было только одним способом — открыть её.

Иногда, во время генеральной уборки, кто-то предлагал выбросить, наконец, эту рухлядь, всем своим видом портившую внешний вид и убранство кабинета, но каждый раз книга открывалась и … возвращалась на полку, где продолжала сиротливо стоять, как бы стыдясь своих лохмотьев.

Когда взгляд Пушкарева натолкнулся на книгу, он поднялся и бережно взял в руки томик. Перевернув обложку, прочел — «Идиот». Пушкарев присел в кресло и углубился в чтение.

Михаил Андреевич открыл книгу в том месте, где героиня романа (Настасья Филипповна) бросает в пылающий камин сто тысяч рублей и ждет, кто же эти деньги вытащит из пламени. Газета, в которую были обернуты пачки денег, почти полностью сгорела, вот-вот и деньги начнут тлеть.

-Да, интересно, чем же все закончится? — пробормотал Пушкарев, перелистывая страницу и вспоминая дальнейшие события в романе, которые по происшествию многих лет уже стерлись в его памяти.

— Деньги-то большие, по современным меркам сто тысяч дореволюционных рублей — это, наверное, около миллиона долларов сейчас. А может быть и больше. — Продолжал размышлять Михаил Андреевич, переворачивая страницы. В кабинете стояла тишина, которую нарушало лишь мерное тиканье настенных часов.

Но тут случилось нечто странное, а для Михаила Андреевича вовсе удивительное событие. Прошло примерно минут тридцать, когда он услышал шум из соседнего кабинета, скорее даже не шум, а разговор на повышенных тонах. Подняв голову, он прислушался: разговаривают две женщины, и голоса показались очень знакомыми. Еще через мгновение до него дошло. Один голос принадлежал Востриковой, а другой … Раисе Шальновой!

Отложив книгу, Михаил Андреевич осторожно поднялся с кресла и подошел к двери. Стараясь действовать бесшумно, приоткрыл немного дверь и прислушался. Да, точно, это были они.

— Почему вы мне не сказали, что могут отменить постановление судьи? Почему? – возмущалась Шальнова.

— Я говорила, — оправдывалась Вострикова.

— «Я говорила», — грубо передразнила Раиса. — Если говорила, я бы услышала и никогда на это не пошла бы. Слышишь, она говорила! — С вызовом, повысив голос, продолжала Шальнова. — Бессовестная! Нет! Вы должны деньги вернуть. Я дала двадцать тысяч долларов, а что получила взамен? – Ничего! Пустой звук, пшик. Теперь ни денег, ни результата. Что мне теперь делать? Вы же адвокат, говорите мне? — Требовала Раиса, переходя на крик. – Говорите! Что делать сейчас? Мне рекомендовали вас как самую крутую адвокатшу. Сколько вы сказали, столько и заплатила. Вначале за работу три тысячи, потом прокурору кучу денег, для судьи — восемь, а что получилось – ничего! Результата нет! Я все наследство вам отдала! Экспертиза мне обошлась так дорого, а вы…! Верните деньги! Все! Слышите?! Вы их не заработали! (Здесь Шальнова грязно выругалась).

— Почему не заработала? — перешла в наступление Вострикова. — Я старалась помочь, вы ко мне пришли и просили о помощи, я сделала все, что смогла, и даже больше. А теперь требуете деньги?! Я тут при чем! Требуйте у судьи, чтобы отдал.

— Ах, какая умная, требуйте у судьи! — сьёрничала Шальнова. — Я была у него, говорила, и знаете, что он сказал? Вы дали ему только три тысячи, а я вам восемь передала, где пять тысяч?

— Не мог он такого сказать! — побледнев, сопротивлялась из последних сил Вострикова.

— Правильно, не мог, он и не говорил вслух. На бумажке написал карандашом, а потом сразу же сжег в пепельнице, — с ненавистью прошипела Раиса.

Наступила пауза.

— У меня денег нет! — встревоженно произнесла Валентина. — Я все деньги судье передала. Я и так слишком много сделала для вас. И с одним судьей потом пыталась договориться, и со вторым, даже себе в ущерб. А что вы хотите? Чтобы я деньги бесплатно передавала, что ли? Взятки бесплатно не дают. За них надо платить.

— Да плевать мне, что вы там сделали. Мне главное — результат. А его нет! Вы как говорили? — не могла успокоиться Шальнова, все больше входя в раж, — «я такая адвокатша, с самим чертом могу договориться». Что же ты не договорилась с апелляционным судом, — вдруг она перешла на «ты». — Я согласна, за взятки надо платить, я очень хорошо заплатила, но почему так дорого, судье три, а себе – пять? Верни деньги, сука!

— Вы что? – от возмущения голос Востриковой перешел на визг.

— Я?! Ничего! Ты моего ребенка не пожалела, и я твоего жалеть не собираюсь! Слышишь! Не отдашь деньги, смотри, твоему ребенку тоже не жить!

— Вы с ума сошли! Вы что?!

Вдруг послышался звук отодвигаемого стула, возня, пыхтение и приглушенный визг.

Михаил Андреевич стоял возле приоткрытой двери в полном замешательстве.

— Господи, что же мне делать? — судорожно пытался он найти правильное решение. — Бежать на помощь Востриковой, что ли: все-таки коллега, адвокат, вместе работаем уже много лет, или оставаться за дверью и подождать, чем все это закончится? Но голос разума подсказывал ему – воздержись.

После недолгих раздумий Михаил Андреевич внял голосу разума. Звуки борьбы вскоре прекратились. Он осторожно прикрыл дверь и, затаив дыхание, стоял, не двигаясь. Через мгновение по коридору прошла, тяжело дыша, Шальнова. Михаил Андреевич продолжал стоять возле двери. Прошла минута. Приоткрыв дверь, он выглянул в коридор и вдруг увидел Вострикову. Она шла по коридору, вся заплаканная и растрепанная, с красными пятнами на лице. Увидев Пушкарева и с ненавистью сверкнув глазами, Валентина молча, прошла мимо и направилась к выходу.

В декабре 2006 года в назначенное время, Пушкарев вместе с потерпевшей ожидал начала заседания. Вдруг дверь открылась и в зал осторожно вошла Анна вместе с матерью. Вошли и присели на задней скамейке. Через минуту в зал вошел мужчина и представился секретарю: «Я адвокат Шальновой».

Пушкарев нагнулся к Лидии Михайловне и прошептал.

— Я так и знал.

— Что? — настороженно глядя на нового адвоката Анны, шепотом спросила потерпевшая.

— Шальнова разругалась с Востриковой, между ними скандал был, поэтому появился новый адвокат. Кроме того, у них деньги закончились. Теперь будет все по закону, как положено, поверьте мне.

В этот раз судья, сменившую Веру Антоновну, не церемонилась. Допросили свидетелей, потерпевшую и под конец Анну, вину свою не признавшую.

На вопрос суда, — с кем проживает в квартире? Анна ответила: — С мамой, сыном и бабушкой.

Тут Михаил Андреевич вспомнил первые показания Шальновой, на одном из допросов она говорила следователю: живу в квартире с ребенком и с мамой, а про бабушку ни словом не обмолвилась.

— Вы подтверждаете свои показания, которые давали следователю? – поинтересовался Михаил Андреевич.

— Подтверждаю полностью, чистую правду говорила, ничего не утаила, — ответила Анна, настороженно глядя на Пушкарева.

— А почему бабушка с вами проживает?

— Она старенькая, болеет и нуждается в помощи, вот мы и взяли к себе, – объяснила Анна, ни о чем не подозревая.

— А где же она раньше проживала? – продолжал он допытывался у Шальновой.

— Бабушка жила в своем доме. Но сейчас лекарства дорогие, она часто болеет, ее пенсии даже на хлеб не хватает, лекарства и врачи сейчас очень дорогие, поэтому ей пришлось продать свой дом и землю, и переехать к нам жить.

— А когда продала дом и земельный участок? — не успокаивался Пушкарев.

— А при чем здесь бабушка? — с недоумением вскинулась Анна.

— Действительно! Бабушка здесь не при чем. Но все-таки, — настаивал адвокат, — когда же продала?

Анна разнервничалась, лицо раскраснелось, стало злым, и с раздражением она ответила.

— Не помню! Я тогда была в тюрьме.

Тут вмешалась судья.

— Товарищ адвокат, это не имеет отношение к сути дела, пожалуйста, задавайте вопросы по существу.

Больше Пушкарев вопросов не задавал. Теперь все стало ясным.

— Значит, бабушкин дом и землю после ареста срочно продали, — с удовлетворением отметил про себя Пушкарев. — Вот и появилась возможность подкупать всех и вся. Действительно, не будут же они букетами красных роз расплачиваться. Теперь сомнений нет.

Допрос Анны закончился. Дело отправили на дополнительное расследование: из материалов выходило (наконец-то заметили!): Анна совершила особо тяжкое преступление, которое по правилам подсудности должен рассматривать апелляционный суд по первой инстанции. В этом случае уголовное дело направляется на дополнительное расследование для предъявления нового обвинения.

Ходатайство Пушкарева о взятии Анну под стражу суд отклонил «пусть прокуратура берет под стражу».

Дополнительное расследование

Выслушав постановление суда о направлении дела на дополнительное расследование, Михаил Андреевич в очередной раз хотел с облегчением сделать глубокий выдох, но в этот раз постерегся. Как выяснилось впоследствии, правильно сделал. Потянулись недели томительного ожидания.

Истек еще месяц. Каждую неделю звонила потерпевшая и спрашивала: ну что, как дела? На что Пушкарев неизменно отвечал: дело в следственном управлении и других известий нет. Наконец, неизвестность стала невыносимой и во время очередного визита Лидия Михайловна, не удержавшись, робко попросила: может, сходим к следователю, узнаем что-нибудь?

— Давайте сходим, — секунду поразмыслив, согласился Михаил Андреевич, — хотя бы узнаем, что и как.

Договорились на завтра, чтобы не откладывать визит в долгий ящик.

В десятом часу утра следующего дня Михаил Андреевич с потерпевшей шли по коридору следственного управления, всматриваясь в таблички на дверях. Фамилия следователя им была уже известна — Федорчук. Его кабинет находился в самом конце длинного коридора. Пушкарев постучал и, приоткрыв дверь, произнес:

— Разрешите войти?!

— Минуточку! Минутку подождите, — быстро проговорил в ответ следователь, не отрывая взгляд от компьютера, на экране которого завершалась увлекательное побоище (четвертый уровень!).

— Просит подождать. …Занят! — шепотом многозначительно ответил Михаил Андреевич на немой вопрос потерпевшей.

Прошло еще полчаса. Игра, как назло, никак не заканчивалась победой. Федорчук упорно сражался, но столь желанные слова «Вы победитель!» не появлялись на экране компьютера, несмотря на все его старания. Наконец, вспомнив о просителях по ту сторону двери, он с неохотой нажал клавишу «пауза» и, взглянув на дверь, громким голосом объявил: «Входите!»

— Присаживайтесь, — жестом руки следователь показал на кресла, — слушаю вас.

— Мы на минутку, — опускаясь в кресло, произнес Пушкарев, — я хотел бы выяснить, что с делом Шальновой.

— С Шальновой, — переспросил следователь, морща лоб, — все нормально. Предъявили ей обвинение в совершении умышленного убийства из корысти, с особой жестокостью, а также в покушении на убийство малолетнего ребенка.

Пушкарев повернулся и многозначительно посмотрел на Лидию Михайловну.

— А почему сразу не было такого обвинения? – не выдержала потерпевшая, глядя в упор на следователя.

— Так экспертиза же была! — отводя глаза, объяснил следователь. — Помните, я говорил вам тогда, в самом начале. Что вы от меня хотите? Я человек маленький, подневольный, что мне скажут — то я и сделаю.

Следователь наклонился, что-то выискивая в нижнем ящике стола.

— Вину не признала, — продолжил он, вытащив папку, — настаивает на сильном душевном волнении, ну вот, как бы и все.

— Что ж, — произнес Михаил Андреевич, опустив голову, — и на этом спасибо. Мне пришлось столько жалоб и заявлений направить, ждать четыре года. Что ж! Лучше поздно, чем никогда.

Прошла минута в молчании. Пушкарев поднял голову и, глядя на следователя, спросил.

— А почему не берете под стражу Шальнову? Она же обвиняется в особо тяжком преступлении. Я помню ваши слова: будет особо тяжкое — возьмем под стражу, не будет — не возьмем! Обычно в таких случаях обвиняемые находятся под стражей, не правда ли?

— Так-то оно так, уважаемый Михаил Андреевич, ну вы же понимаете?! Есть официальные справки о тяжелом заболевании, в конце концов, две попытки самоубийства.

Тут Лидия Михайловна не вытерпела и с досадой произнесла: — И обе неудачные.

Федорчук замахал руками. — Не хочет она в тюрьму, вот и пытается сделать вид, что жизнь надоела. Поймите меня! Я же не враг рода человеческого, я все понимаю. Следствие вот-вот закончится, и дело будет в суде, пусть там и берут под стражу. По крайней мере, я Шальнову не освобождал, это суд отпустил её на подписку, вот пусть он и арестовывает. Извините, у меня много работы, я вам сообщу. Пожалуйста!

Только потерпевшая с адвокатом направились к выходу, как следователь, спохватившись, произнес:

— Адвокат, останьтесь, у меня есть пара вопросов!

Михаил Андреевич, вернулся к креслу, выжидательно глядя на следователя. Тот уткнулся в экран и молчал. Когда молчание чересчур затянулось, он, не отрывая глаз от экрана, произнес:

— Михаил Андреевич! Вы же понимаете?! Я тут работал, обвинение предъявил Шальновой, на котором вы, кстати, очень настаивали, Вы же понимаете! Ну и, хотелось бы, чтобы моя работа была соответствующим образом оценена, как вы думаете?

— Я даже не знаю, что вам ответить. Конечно, любая работа должна быть оценена по достоинству … . А что вы имеете в виду? – сделав непонимающий вид, спросил Пушкарев.

Следователь оторвал взгляд от экрана и посмотрел на адвоката.

— Как что?! Михаил Андреевич! Вы же понимаете!

— Хотелось бы уточнить.

— Я не понимаю, что же здесь надо уточнять?! Ну пусть что-то принесет, — в голосе Федорчука чувствовалось раздражение.

— Но она же потерпевшая! – начал было возражать Михаил Андреевич.

— Хм, ну и что, — перебил следователь. – А мне какая разница, я же работал.

— Хорошо, я передам, — сухо ответил Пушкарев, не глядя на него.

— Мне ваша передача, Михаил Андреевич, не очень нужна, вы должны её обязать, понимаете? Обязать, а не передать! – неприятно улыбаясь, проговорил следователь, делая ударение на слове «обязать».

Михаил Андреевич смутился.

— Я полагал, что такие действия не входят в обязанности защитника потерпевшей!

— Михаил Андреевич! Дорогой мой, я же в шутку, понимаете, в шутку, а вы, оказывается, шуток не понимаете! Ну что же это вы, адвокат Пушкарев! — Федорчук покатился со смеху. Хохотнул и вновь уткнулся в экран.

— Я могу идти?

— Да, конечно, – тотчас согласился следователь, пряча улыбку.

Смех продолжал звенеть в ушах, когда Пушкарев закрыл дверь и направился к выходу. Завидев выходящего Пушкарева, потерпевшая подошла к нему.

— Я говорил с ним по другому делу, — поспешил успокоить Михаил Андреевич. Взяв под руку Лидию Михайловну, Пушкарев продолжил.

— Так вот! — произнес Михаил Андреевич после недолгой паузы. — Никто не хочет исправлять свои ошибки и признавать вину. Суд кивает на прокуратуру, а прокуратура на суд и обратно, поэтому никто не собирается брать Шальнову под стражу.

Прошло еще три месяца. По закону досудебное следствие после возвращения на дополнительное расследование не может продолжаться более двух месяцев, а уже прошло три. Следователя Михаил Андреевич решил больше не посещать, а вместо этого написать в прокуратуру письмо с просьбой информировать потерпевшую о результатах следствия.

Ответ не заставил себя долго ждать и звучал следующим образом: «В настоящее время следствие по делу приостановлено, так как Шальнова находится на стационарном лечении в психиатрическом отделении диспансера, как страдающая психическим заболеванием. При таких обстоятельствах проведение следственных действий с Шальновой невозможно и двадцать четвертого июня 2007 года следствие приостановлено».

— Но это же явная ложь! — невольно воскликнул Пушкарев, прочитав ответ. — Шальнова не страдает психическим заболеванием, это доказали три стационарные экспертизы (в Одессе, в Киеве и в Херсоне), независимо друг от друга. Сколько же можно! Я уже на грани нервного срыва, еще чуть-чуть и врачи-психиатры могли бы мне уверенно поставить диагноз: тревожно-дисфорическое транзиторное сумеречное расстройство психики. Еще чуть-чуть и эпилептические припадки начнутся у меня. Что делать?! Придется жаловаться дальше.

Прошла неделя, и на столе перед Михаилом Андреевичем лежало письмо заместителя прокурора области.

— Н-да, — пробормотал он, читая, — более содержательно, но все то же. Изучением дела установлено: Шальнова находится на стационарном лечении по поводу заболевания эпилепсией. Двадцать четвертого июня 2007 года ей предъявлено обвинение в совершении умышленного убийства из корысти и с особой жестокостью. В этот же день следствие по делу приостановлено в связи с тем, что Шальнова с двадцать шестого мая того же года находится на стационарном лечении в психиатрическом отделении диспансера, как страдающая психическим заболеванием. Оснований для отмены постановления о приостановлении следствия заместитель прокурора области не усмотрел.

— Что же это получается? — несколько озадачено произнес Пушкарев, откладывая письмо в сторону, — следователь вызвал обвиняемую Шальнову в прокуратуру, предъявил обвинение и допросил в качестве обвиняемой в присутствии адвоката в тот момент, когда она находилась на стационарном лечении в психиатрическом отделении и страдала тяжелым душевным заболеванием? Такого, конечно, быть не может. Значит, — заключил Михаил Андреевич, — ответ составили не думая и не читая, что написали.

Минут пять Пушкарев сидел молча за столом. Не выдержав тишины и меланхолии своего наставника, его бессменная помощница Танечка отложила в сторону кодекс и окликнула его:

— Михаил Андреевич!

— Да.

— Я работаю с Вами уже давно и вот мне интересно узнать?

— И что же?

— Вот адвокаты, и Вы в частности, в большинстве случаев защищают преступников, тех, которые убили ни в чём неповинных людей. Да, я далеко не профессионал и не знаю, стану ли? Некоторым образом я общаюсь с Зоей Викторовной, это моя знакомая, она, кстати, адвокат, да вы её знаете! — воскликнула Танечка, слегка раскрасневшись.

— Так вот, она мне говорит: «Начала защищать – включила тумблер, закончила дело — выключила тумблер!».

— То есть душевные переживания и волнения адвокат должен исключать? Так что ли? – уточнил Пушкарев.

— Да, — подтвердила помощница, — самое важное условие, как она говорит, это умение делать своё дело только головой, а душу отключать. Вы знаете, Михаил Андреевич, у меня есть мечта – стать настоящим профессиональным адвокатом. Но я не знаю, получится ли у меня? Есть ли во мне этот дар? Смогу ли я стать таким защитником? Смогу ли помогать людям?

Пушкарев молча сидел, пытаясь рассеять остатки своей меланхолии. Танечка продолжала.

— Я с вами почти три года, Михаил Андреевич, и что ж я заметила! Только человеческую мерзость: жадность, ненасытность, цинизм, бездушие и равнодушие. Каждый дрожит за свою шкуру, а страдания и боль других никого не интересуют! Михаил Андреевич! Никого! Вот что меня пугает. И это все сплошным потоком! На вашем месте я бы возненавидела людей.

— И стала бы больше любить собак! – тихо и как бы нехотя ответил Пушкарев, продолжая смотреть в одну точку.

— Да! — С азартом подтвердила Танечка, — совершенно правильно и очень печально! Собак я очень люблю, но как хочется все-таки больше любить людей.

Михаил Андреевич, дождавшись паузы, произнес.

— Танюша! Послушай меня! Во-первых, помогать могут все, без исключения, независимо от материального положения, цвета кожи и вероисповедания, было бы желание, как говорится! Так что не бойся, без страха и сомнений – вперед! Во-вторых, я исхожу из следующего: человек — существо противоречивое, заключает в себе как добро, так и зло. Почему так? Бог создал человека по своему подобию и образу, и впервые в истории мироздания Создатель только ему предоставил наивысшую степень свободы. Кроме человека, таким даром никто больше не обладает. Ни микромир, ни макромир. Мир неживой материи вообще не свободен. Растительный мир имеет самую низкую степень свободы, животный мир обладает уже более высокой степенью (подчиняясь правилам поведения и существуя в определенных земных ареалах), но наивысшая степень свободы все-таки у человека. Именно этот парадокс позволил людям по своему усмотрению делать выбор, совершать добро или зло. То есть именно свобода, дарованная Богом, породила добро и зло.

— Ну, — засомневалась было Танечка, — а разве камень не может причинить человеку зло, или, допустим, собака может его укусить.

— Так ведь ты путаешь вред со Злом, а пользу с Добром. Любой предмет на земле, любая тварь может причинить или пользу или вред, в зависимости от обстоятельств. Но Зло может причинить исключительно человек, только в его душе живет гордыня, жадность, зависть, ненависть, равнодушие, ну и так далее. Разве у той же собаки ты когда-нибудь наблюдала гордыню или ненависть, или другие пороки, присущие человеческой натуре?

— Нет, не наблюдала, — подтвердила помощница.

Улыбнувшись, Пушкарев продолжил.

— Не помню, кто из великих философов заметил по этому поводу, — он остановился, силясь вспомнить фамилию, но, махнув рукой, продолжил.

— Добро — это дитя свободы, как и зло! Отказывать свободе только лишь на том основании, что она может породить зло, означает причинение еще большего зла – это рабство и порабощение, это бы означало создание несвободного человека! Такой путь для Создателя был неприемлем, — продолжал Михаил Андреевич, все более воодушевляясь столь внезапно возникшей дискуссией и продолжая движение из угла в угол, — Создатель хотел сотворить по своему подобию свободное существо. Поэтому человек, будучи свободным априори, сам сознательно выбирает свой путь: добро или зло! Есть еще один парадокс, имя которому — несовершенный дух человека! Почему так? Никто не знает! В этом и заключается тайна души человеческой, мистика его поступков. Она, душа! — Суть незаконченное явление, и многое в жизни от человека не зависит, слишком он подвластен разным силам и стихиям. Вот! Слушай! Укрепить человека в борьбе против искушений и соблазнов, против злобы, ненависти, жадности — может только вера в Бога, в Христа. Поэтому я воспринимаю клиентов как слабых людей, которые не смогли противостоять темным силам: жадности, корысти, ненависти, которые оступились и не могут найти правильный выход из создавшегося положения. Вот почему мой долг, как адвоката, — попытаться обнаружить обстоятельства, которые помогли бы подзащитному, найти такие слова, которые должны быть сказаны. Правда, есть дела, где не смог найти доказательств, вернее, не смог найти такого слова, которое бы смягчило наказание. Но это не означает, что таких слов нет. Иногда случается так: не могу расположить к себе подзащитного, завоевать его доверие и он не сообщает мне важные сведения, которые могли иметь очень существенное значение для его дела. Бывает и так! Но это моя вина, что не смог. Запомни, Танечка, в каждом деле есть слово, самое главное! Основная трудность — отыскать его! Кстати, вот очень хороший пример, — Михаил Андреевич подошел к книжной полке, глазами отыскивая книгу и через секунду, вытащив, обернулся к Танечке и продолжил. — Очень яркий пример! Я цитирую: «тут книжники и фарисеи привели к Нему женщину, взятую в прелюбодеянии, и, поставив ее посреди, сказали Ему: Учитель! эта женщина взята в прелюбодеянии; а Моисей в законе заповедал нам побивать таких камнями: Ты что скажешь? Говорили же это, искушая Его, чтобы найти что-нибудь к обвинению Его. Но Иисус, наклонившись низко, писал перстом на земле, не обращая на них внимания».

Оторвавшись от книги, Пушкарев произнес. — Видишь! Какая пауза! Он ищет слово для её защиты. И нашел! Вот так!

— «Когда же продолжали спрашивать Его», — продолжал Михаил Андреевич, — «Он, восклонившись, сказал им: кто из вас без греха, первый брось на нее камень. И опять, наклонившись низко, писал на земле. Они же, услышав то и будучи обличаемы совестью, стали уходить один за другим, начиная от старших до последних; и остался один Иисус и женщина, стоящая посреди. Иисус, восклонившись и, не видя никого, кроме женщины, сказал: женщина! Где твои обвинители? Никто не осудил тебя? Она отвечала: никто, Господи. Иисус сказал ей: и Я не осуждаю тебя; иди и впредь не греши».

Закрыв книгу и не выпуская из рук, Пушкарев продолжал.

— Понимаешь, что получается. Он выиграл почти безнадежное дело. Он не оправдал эту женщину, не сказал, мол, она не виновата. Он согласился с обвинением, но нашел слова, которые помогли избежать наказания за содеянное. Это, если можно сказать, — вершина адвокатского искусства. Правда, я отвлекся от дискуссии и, возвращаясь к нашей теме, кстати, очень важной, хочу сказать следующее. Адвокат не может отключать душу, как ты говоришь, и работать только головой. Отключишь душу – не сможешь творчески работать. Если защитник перестает сопереживать, сострадать подзащитному, он превращается в стряпчего, начинает действовать холодный расчет, вступает в действие голова — и он, кроме денег, больше ничего не видит. Такой человек действительно адвокатом работать не может. Заплатил клиент — состряпаем бумагу, не заплатил — ничего делать не будем. Это как художник. Написал картину без вдохновения и души — получилась фотография. Творил с сердцем, с душой — родилась картина! Шедевр! Запомни, Танечка! Художник без души, ради денег, никогда не создаст шедевра. Поэтому твоя позиция — это поверхностное понимание данного вопроса. Скорее наоборот, именно тогда становятся адвокатом, когда могут сопереживать, сочувствовать, чья душа не стала заскорузлой. А твоя Зоя Викторовна переживает за своих подзащитных так же, как и я, ведь невозможно защищать человека без внутреннего отношения к нему. Нельзя быть равнодушным. Но скрывать свои эмоции необходимо. Как можно быть безразличным, если к человеку отнеслись несправедливо, если проявили к нему беззаконие?! Зоя Викторовна выдает желаемое за действительное. Ей очень хочется выключать «тумблер», потому как слишком устала от переживаний. Поверь мне! И мне иногда этого хочется, но и Зоя Викторовна этот «тумблер» не выключает, а продолжает болеть за клиентов, жалеть их. По поводу защиты преступников, убивших ни в чём неповинных людей, я должен сказать: разные бывают дела, очень разные. Вот, к примеру, расскажу одну историю.

Танечка, улыбнувшись уголками губ, приготовилась слушать, уж очень она любила эти адвокатские истории.

— Так вот! Примерно года четыре назад я защищал одного старика, его обвиняли в организации заказного убийства. Но ты не торопись, послушай меня, — произнес Пушкарев, заметив недоуменный взгляд Танечки. — Его сын, — продолжал Михаил Андреевич, — работал на предприятии и ожидал назначения на новую должность, а через три дня ранним утром его зверски избивают неизвестные и на следующий день, не приходя в сознание, он умирает. За два дня до гибели он сообщил отцу: его начальник, на кресло которого он претендовал, в состоянии нервного возбуждения и с перекошенным от злобы лицом, в грубой форме угрожал ему. Понимаешь! При таких обстоятельствах предположение о причастности руководителя к преступлению является наиболее вероятным и правдоподобным. Другие версии подтверждения не нашли. В частности, не подтвердилась версия о разбойном нападении с целью завладения имуществом: наиболее ценные предметы (золотая цепь с крестиком и портмоне с долларами США) остались при потерпевшем. Никто, конечно, не интересовался раскрытием этого преступления, поэтому многие следственные действия (осмотр места происшествия, экспертиза вещественных доказательств, установление очевидцев преступления и т. д.) своевременно не проводились. Несчастный отец начал обращаться во все инстанции, на что получал стандартные ответы, а по существу отписки, что невольно подтолкнуло его к осуществлению своего замысла. Через восемь месяцев непрерывных хождений по различным инстанциям, утвердившись в беспомощности правоохранительных органов в раскрытии тяжкого преступления, а после посещения районной прокуратуры, где прямо намекнули ему о том, что лучше самому покарать преступников, чем отвлекать многочисленными жалобами, он окончательно разуверился в возможности добиться справедливости законным способом. Поэтому принял решение самолично расправиться с убийцей. Я говорил суду: несчастным человеком руководили не какие-либо низменные намерения, а душевная боль и горе отца, потерявшего единственного сына. Испытывая невыносимые моральные страдания, он видел: преступники, убившие сына по столь ничтожному поводу, разгуливают безнаказанно на свободе. Именно это и привело к воплощению в жизнь своего приговора, который теперь ставят ему в вину.

— Понимаешь! — С возмущением произнес Пушкарев. — Сначала эти чиновники спровоцировали старика, толкнули его на путь совершения преступления, а потом, когда он совершил криминал, бросились его судить! Этот старик попросил одного знакомого найти исполнителей для выполнения заказа и предложил пять тысяч долларов. Тот нашел желающих заработать. Они через неделю приехали к месту проживания жертвы на автомобиле БМВ с тонированными стеклами и начали ждать. Но тут, как я люблю говорить, вмешался Его величество Случай, ибо в тот момент мимо них проезжала машина патрульно-постовой службы. Как только они увидели иномарку «БМВ» с затемненными стеклами, сразу же решили на всякий случай проверить. Тут и обнаружили пистолет с глушителем и фотографию того, кого должны убить. Сначала этим горе — киллерам предложили заплатить тысячу долларов, чтобы разъехаться, но конечно, таких денег у них не оказалось, тогда все поехали в райотдел. Там все окончательно и выяснилось. Но дело не в этом. Ты знаешь, Танечка, его можно понять. Человека довели до крайнего состояния, и он сломался, не выдержал.

Пушкарев остановился и, подойдя к столу, начал что-то отыскивать в ящике.

— Я сейчас найду свое выступление, Танечка, и прочитаю тебе.

— А почему вы решили, что этот начальник — заказчик? — Спросила Танечка, ожидая продолжения рассказа.

— Да, ты права, прямых доказательств не было, — Пушкарев продолжал рыться в столе, — просто он проговорился.

— Кто проговорился? — удивилась Танечка.

— Конечно, потерпевший! Да, все очень просто, ведь сходилось к тому, что только ему была выгодна гибель этого человека. Но не только эти умозаключения привели меня к выводу о его виновности. Ты не торопись, слушай дальше.

Пушкарев, вытащив из ящика несколько листов бумаги, начал читать.

— После допроса не только у меня, но и у других участников процесса возникли некоторые вопросы: а так ли беспочвенны были подозрения несчастного старика? Вспомните, когда прокурор в судебном заседании выяснял, имеет ли потерпевший претензии к исполнителям, он заявил: претензий не имеет, мол, понимает их материальное положение! В суде потерпевший неоднократно сообщал: погибший был лучшим другом и поэтому он не мог желать его смерти. Потерпевший уверял: старик «заблуждался, не ведал, что творил, когда из мести хотел его убить». Но на вопрос прокурора, какую меру наказания потерпевший будет считать справедливой в отношении подсудимого? Потерпевший ответил следующим образом. По его мнению, справедливым будет наказание в виде длительного лишения свободы, ведь каждый должен отвечать за свои «злодеяния». Именно так он ответил.

Пушкарев перевел дух и продолжил:

— И вскричал я мысленно в сердцах! Как же так! Откуда такая жестокость и кровожадность? Почему он понимает людей, которые ради денег хотели его убить? Даже претензий к ним не имеет! Такой ответ очень показателен для потерпевшего, ведь он проговорился, фактически признав причастность к убийству. Ведь он не имеет к своим убийцам претензий и понимает по той простой причине, что он такой же участник заказного убийства, как и они. А вот отца своего лучшего друга он не понимает и поэтому настаивает на самом суровом наказании. Ему очень хорошо известно: длительный срок для старика – верная смерть. «Заблуждался от горя!», — а все равно настаивает на сроке. Почему? Потому что боится подсудимого! Страшно боится! Примерно так, как преступник страшится разоблачения, именно по этой причине потерпевший так жесток и желает, чтобы несчастный старик как можно дольше оставался в тюрьме, чтобы забыть его раз и навсегда, уничтожить все в памяти.

Танечка смотрела на него расширенными глазами и слушала.

Пушкарев закончил читать.

— Все-таки убивать человека только в силу каких-то подозрений, пусть и обоснованных, разве это можно, Михаил Андреевич? — робко возразила помощница.

— Да, — вздохнул Пушкарев, — тяжелый вопрос, Танечка, ты мне задала. А если подозрения обоснованные? А? Как тогда быть? Как выдержать это? Ведь человек, причинивший горе, живет тут рядом и наслаждается жизнью, смеется, пьет, курит, любит женщин, купается в ванне, а он, этот старик, ночью не может заснуть от своих горестных мыслей. Жизнь его сломана окончательно и навсегда, можно сказать, бесповоротно, и после этого простить?! Это невозможно для человека! Понимаешь, Танюша, просто невозможно!

— Но я же не говорю — прощать! Прощать не надо, конечно, но не убивать же, в конце концов, ведь это же кровная месть, Михаил Андреевич? А ведь ваша Лидия Михайловна не замышляла месть этой Шальновой!

— Нет, никогда не замышляла, Танечка, это правда, — согласился Михаил Андреевич, — хотя … . Я помню, когда здесь, в кабинете, был один разговор с ней, вернее, с одной её родственницей, кажется, двоюродной сестрой. Она попросила найти человека, который может отомстить. Предлагала деньги и немалые. Я, правда, отказал ей.

Танечка с любопытством посмотрела на Михаила Андреевича.

— Безусловно отказал, Танечка, — заметив взгляд помощницы, произнес Пушкарев. — Как же иначе. Мне еще не хватало стать соучастником заказного убийства. Потом, через время, рассказал об этом Лидии Михайловне.

— Сразу же?

— Нет, месяца через два.

— И что же она сказала?

— Приняла за неуместную шутку, а ведь шутки-то не было, Танечка. Родственница достала деньги, целую пачку, и протянула мне. Видя, что я не беру, положила их на стол, так они и лежали передо мною примерно полчаса, искушая меня. Но что мне эти искушения?! Когда же рассказал про визит родственницы, Лидия Михайловна твердо сказала: никогда не будет заниматься таким делом. Как можно! — она ответила, — ведь это большой грех.

— Сколько же этому старику дали? – вспомнила помощница.

— Четыре года условно, хотя обычно за такие действия суд дает девять лет в местах лишения свободы.

Оба замолчали. Наконец Пушкарев прервал паузу.

— Она правильно поступила, Танечка, правильно, потому что месть облегчения не приносит. Вернее, вначале вроде бы легче, а через время, становится только хуже. Неизбежно, рано или поздно, старика посетили бы сомнения – нужно ли было так делать? Действительно ли отомстил? Со временем сомнение займет место горя, перерастет в страдание и станет главной душевной болью. Лидия Михайловна просто другой человек, чем тот старик, она сильнее его. Согласись, у старика были всего лишь подозрения, пусть и обоснованные, а в деле Шальновой все предельно ясно, кто убил. Она ни разу мне не говорила о мести, невзирая на все издевательства. Вот смотри, Танечка — Михаил Андреевич взял письмо, лежавшее на столе и, держа лист перед собою на вытянутых руках, начал вслух читать:

— В середине ноября 2007 года Генеральная прокуратура Украины в этот раз удовлетворила мою жалобу и отменила постановление следователя о приостановлении следствия, взяв расследование дела под свой контроль.

— Ну и что? — обращаясь к помощнице, произнес Пушкарев, — отменить отменила, а ничего не изменилось. Следователь сразу же опять приостановил следствие. Конечно, и это отменят, ну а дальше что? Решил от имени потерпевших обратиться в Европейский суд, в Страсбург.

— Да! — Подтвердил Пушкарев, заметив заинтересованный взгляд Танечки, — в Европейский суд! Более того, направил еще и ходатайство о первоочередном рассмотрении дела, так как …, — Пушкарев взял лист бумаги и начал читать, — …после смерти единственной дочери наше здоровье ухудшилось. Все заболевания после смерти дочери резко обострились. Преклонный возраст не позволит нам дожить до вердикта, поэтому просим Высокий Суд учесть престарелый возраст, плохое состояние здоровья, и в первоочередном порядке рассмотреть наше заявление».

— И что же? Страсбург удовлетворил ходатайство? – не выдержала Танечка.

— Конечно, нет!

— Почему? — удивилась помощница.

— Не знаю, видимо, у них в Страсбурге дела поважнее есть. А игра в кошки-мышки продолжалась. Я заявление, а следователь в ответ — постановление о приостановлении. Шестого декабря возобновили следствие, и в этот же день опять приостановили. Основания, конечно, такие же, как и раньше: эпилепсия и стационарное лечение, которое, безусловно, препятствует следствию.

Розалия Францевна

Всему есть конец, в том числе и уголовному делу, сколь бы оно не длилось. Всему. Тем временем следствие доковыляло до финиша, сломив отчаянное сопротивление Раисы.

Тут вдруг объявился Герман. Узнав, что дело вернулось в следственное управление, он взволновался и решил посетить следователя. Одного Германа в управление мама не пустила.

— Только со мной! — Потребовала Розалия Францевна.

— Ни в чем я не виноват, — торопливо оправдывался перед следователем Герман, вытирая вспотевший лоб платочком синего цвета, — деньги для ребенка хотел передать Анне, но в тот момент их не было, все истратил на покупку квартиры, а потом был в командировке, решил помогать материально, когда вернусь. Но ей помогать, знаете ли, тоже — дело такое! У нее же нарушенная психика, скандалы устраивала каждый день. А Лидии Михайловне деньги дал на памятник, помог, чем мог.

— Что же получается? — Спросил следователь, — вы не виноваты и не совершали ничего предосудительного.

— Нет, конечно! — Решительно мотнул головой Герман.

— Но как же получилось, что не виноват, — не успокаивался следователь, — может, с другой стороны посмотрим?

Герман поднял голову и с жалобным взглядом произнес:

— Зачем, не надо.

— Ну, почему, Герман Олегович, так сразу и не надо! Давайте все же посмотрим?! — не успокаивался следователь. – Ведь получается так! Из-за вас же конфликт произошел?! Думаю, что причина всему этому кроется именно в Германе Олеговиче Прилиженко! А вы? Как думаете? Ничего не чувствуете?

Герман продолжал молчать.

— Получается так! – не успокаивался следователь, — вы не захотели расставаться с деньгами, а если бы захотели? Так ведь убийства и не было бы! А?! Что теперь скажете?

-Да не виноват я! Не виноват, слышите, не виноват! – упрямо твердил Герман, — и денег у меня не было! Поймите наконец-то! Я ведь не хотел сразу же детей заводить, думал сначала притереться, пожить, присмотреться, а уж потом, как-нибудь, в будущем подумать о ребенке, — с надрывом оправдывался Герман, — Анна тоже виновата, ведь не спрашивала меня, хочу ли я ребенка сейчас? Да что там говорить, вы же все понимаете! Откуда мне знать, что так получится, я даже не мог представить, что она способна на такое! Даже подумать не мог. Так в чем же моя вина? — недоумевал Герман, комкая платок во влажной ладони.

— Конечно, я понимаю! – согласился Федорчук. — Я всегда, кстати, понимал своих обвиняемых, а вот они меня почему-то не понимают. Ну, хорошо, допустим, вы не виноваты. Прошу заметить, я только предполагаю, а не утверждаю, понятно?

Герман утвердительно кивнул головой.

— Так вот! А если бы вы признали сына своего родного и платили бы каждый месяц Анне на содержание? А? Деньги же были у вас, вот ведь какая штука получается, и квартирку прикупили неплохую. А? Произошло бы убийство или нет?

Герман недоуменно смотрел на следователя непонимающими глазами и, наконец, не выдержав взгляда, пробормотал:

— Я н-не знаю.

Но здесь, от нетерпения ерзая на стуле, не выдержала мама Германа, Розалия Францевна Прилиженко, солидная дама с огромным бюстом и слегка выпяченными глазами, присутствующая на допросе своего великовозрастного сыночка с милостивого разрешения следователя.

— Ну при чем тут Герман? Причем? – возмущено спрашивала она, переводя взгляд с Германа на следователя и обратно.

— Ведь не Герман же убивал, он же не тыкал ножичком эту? Как ее? Потерпевшую! … Как ее? — все еще с возмущением, силясь вспомнить имя, багровела лицом Розалия Францевна.

— Викторию! — услужливо подсказал следователь, оторвавшись от экрана компьютера.

— Точно! Викторию! – вспомнила Розалия Францевна.

Следователь, уткнувшись в экран компьютера, продолжал набирать текст, Герман и его мама молчали, глядя в пол. В кабинете воцарилась тишина, которую прерывали звуки включенного телевизора. На экране мелькали кадры художественного фильма, но при оживленном разговоре телевизор практически не был слышен, а когда все замолчали, до ушей присутствующих и донеслось:

«- Какой платок? — спросила Маргарита.

— К ней камеристка приставлена, — пояснил Коровьев, — и тридцать лет кладет ей на ночь на столик носовой платок. Как она проснется, так он уже тут. Она уж и сжигала его в печи и топила его в реке, но ничего не помогает.

— Какой платок? — шептала Маргарита, подымая и опуская руку.
— С синей каемочкой платок. Дело в том, что, когда она служила в кафе, хозяин как-то ее зазвал в кладовую, а через девять месяцев она родила мальчика, унесла его в лес и засунула ему в рот платок, а потом закопала мальчика в земле. На суде она говорила, что ей нечем кормить ребенка.

— А где же хозяин этого кафе? — спросила Маргарита.
— Королева, — вдруг заскрипел снизу кот, — разрешите мне спросить вас: при чем же здесь хозяин? Ведь он не душил младенца в лесу!».

Тут Розалия Францевна оторвалась от созерцания головы следователя и перевела взгляд на экран. Герман, опустив голову, продолжал изучать узоры на паркете. Федорчук слегка приподнял голову и с любопытством переводил взгляд с Розалии Францевны на телевизор и обратно.

Из телевизора доносилось:

«Маргарита, не переставая улыбаться и качать правой рукой, острые ногти левой запустила в Бегемотово ухо и зашептала ему:

— Если ты, сволочь, еще раз позволишь себе впутаться в разговор…».

— Сделайте, пожалуйста, потише, — вдруг попросила Розалия Францевна, не в силах оторваться от экрана.

— Да я его вообще выключу, если он мешает! — радостно воскликнул следователь, взяв в руку пульт и направив в сторону телевизора. Экран погас. Глядя на Федорчука, Розалия Францевна прошептала: «вот и хорошо, вот и хорошо!».

Дождавшись окончания допроса, она поднялась и, с умилением смотря на следователя, проворковала:

— Солнышко мое, скажите пожалуйста? Герману … ничего не будет? Он может спать спокойно, ему ничего не угрожает?

— Не знаю, — задумчиво ответил следователь, — пока не знаю, не могу вам гарантировать. Мне надо посоветоваться с руководством, чтобы ошибок не делать. Конечно, дорогая Розалия Францевна, я больше склоняюсь к тому, чтобы Герман мог спать спокойно, но не будем торопиться, посмотрим. Кстати, я совсем забыл, а с делом будете знакомиться, ведь вы же потерпевшие, имеете право.

В этот момент на лице Розалии Францевны отобразилась вся палитра чувств: от испуга и тревоги до радости и умиления. Герман молчал, за него отвечала мама.

— Нет-нет, ну что вы, зачем изучать, мы же потерпевшие, нам не надо.

— Тогда все! – удовлетворенно подытожил следователь и, поднявшись со стула, добавил: допрос окончен, вы свободны.

Услышав слова следователя, Розалия Францевна, продолжая хранить умиление во взгляде, поплыла к выходу, колыхаясь, а вслед за ней, как за буксиром, и сыночек.

Но не успела закрыться дверь в кабинет, как следователь кинул взгляд на стул и тотчас крикнул вдогонку:

— Прилиженко!

Дверь сразу же приоткрылась, и показалось встревоженное лицо Розалии Францевны:

— Что? Что?

— Платочек-то забыли, — с укоризной произнес следователь, пальцем указывая на платок, сиротливо лежавший на стуле.

— Ой, ой! Забыли! — смущенно закудахтала Розалия Францевна, — извините, солнышко, извините.

Подскочив к стулу, ловким движением смахнула платочек в руку, намереваясь как можно быстрее исчезнуть.

— Вы человек хороший, как я вижу, — произнес следователь, глядя в спину уплывающей Розалии Францевны, — поэтому и поймите меня правильно. Я здесь стараюсь, чтобы Герману помочь выпутаться из ситуации, как говорится, потушить пожар.

Розалия Францевна остановилась и, обернувшись, напряженно вслушивалась в слова следователя, затаив дыхание.

— Поэтому, — продолжил он с многозначительным видом, — я рассчитываю на понимание этого вопроса.

— Ой! Ну конечно, конечно же, Михаил Иванович! Буквально завтра буду у вас, солнышко, не сомневайтесь, завтра же буду, — с облегчением проворковала Розалия Францевна, добавив очередную порцию сладости, и через мгновение скрылась за дверью.

Истрепанные обложки

Несмотря на усилия некоторых участников процесса, следствие неумолимо двигалось к окончанию. Наконец пришел черед и потерпевшей. В один из дней пришла она вместе с Михаилом Андреевичем для ознакомления с делом. Лидия Михайловна сидела на стуле, безучастно смотря вниз, а перед Михаилом Андреевичем на столе лежало девять томов дела. В материалах практически ничего не изменилось, но встретились неожиданности. Теперь Анна стала бессрочным инвалидом первой группы и деньги, которые были обнаружены на полу в кухне в день убийства, вдруг оказались ее деньгами. Мол, когда боролась с Викторией и защищала свою жизнь, сумочка оставалась в руках, случайно открылась и две бумажки (по одной гривне) выпали на пол. Неожиданно изменилась нумерация в деле. Обычно следователь не меняет нумерацию в тех томах, которые были прошиты и пронумерованы до него. Это же лишняя и бессмысленная работа. А здесь все было заново прошито, пронумеровано, и составлена новая опись.

— Скажите, а зачем вы перешили и перенумеровали все дело, с первого и до последнего тома? — Вдруг поинтересовался Михаил Андреевич

— Да обложки поистрепались, Михаил Андреевич!

— Когда последний раз видел дело, а это было примерно месяц назад, обложки были нормальными, — с сомнением в голосе произнес Пушкарев

— Так ведь делу-то шестой годик! Михаил Андреевич, шестой!

— Угу, поистрепались, — про себя подумал Пушкарев, перелистывая страницы. — Как же! Именно это и настораживает. Это верный признак изъятия какого-то документа из материалов дела.

Поиски пропавшего документа продолжались около двух часов. Лидия Михайловна то и дело посматривала на адвоката, изнывая от безделья и испытывая желание быстрее оказаться на свежем воздухе. Помятый вид следователя, миазмы выдыхаемого им воздуха и бутылка минеральной воды, к которой он ежеминутно прикладывался, достоверно свидетельствовали о событиях прошлого дня. До прихода посетителей окно в кабинете было открыто, а потом по просьбе потерпевшей следователь закрыл его, вследствие чего атмосфера в кабинете после многочасового присутствия трех людей сгустилась и напоминала винный погреб в период сбора урожая. Но Михаил Андреевич ничего этого не замечал, он сидел за столом и продолжал перелистывать дело. Наконец, просмотрев последний том, адвокат поднялся, вслед за ним и потерпевшая, пытаясь размять ноги, занемевшие от долгого сидения.

— Все! — произнес Михаил Андреевич с облегчением, — закончил изучать. Давайте протокол ознакомления, подпишу.

— Ходатайства? – спросил следователь, делая глоток из бутылки.

— Нет, не будут.

— Вот и хорошо, — с удовлетворением согласился следователь, протягивая протокол. Через минуту Михаил Андреевич вместе с потерпевшей вышли на улицу.

Отворачиваясь от порыва ветра, она спросила.

— Ну что, Михаил Андреевич? Все прочитали?

— Да, просмотрел все дело и могу сообщить: обвинение Шальновой предъявлено правильно, и в этом мы достигли своей цели.

— А что, действительно, обложки истрепались, Михаил Андреевич?

— Не знаю, мне показалось, что нет, а там, кто его знает? Это не имеет значения!

Расставшись с потерпевшей, Михаил Андреевич направился домой с твердым намерением предать огласке аферу следователя (так он назвал его действия по негласному снятию ареста с квартиры). Он шел по улице и предался размышлениям. В материалах отсутствует постановление следователя об аресте принадлежащей Анне квартиры, расположенной на поселке Котовского, которая, судя по всему, по приговору суда подлежала бы конфискации. Арест был наложен в августе 2002 года первым следователем, который начинал расследование. Но сейчас, в 2008 году, этого постановления в деле не было.

Сколько раз шутили коллеги над Пушкаревым, мол, слишком дотошный. Знали бы — не смеялись! К обвинительному заключению всегда прилагается справка о движении дела, в ней следователь указывает основные процессуальные действия, в том числе и арест имущества обвиняемого. Вот в этой справке о движении, еще в 2002 году, в пункте двадцать четвертом, было указано: пятнадцатого августа — арест квартиры.

— Все ясно, — размышлял Пушкарев, — дело совсем в другом. Душа истрепалась у следователя, а не обложки. Шальновы с ним договорились о снятии ареста на квартиру, а когда он выдал им постановление о снятии ареста, тотчас и выбросил из дела постановление об аресте квартиры. Что в итоге получилось? Ареста никакого и не было. Видимо, рассчитывал: кража документов из дела останется незамеченной. А пунктик – то, двадцать четвертый, оста-а-а-ался! Изъять-то изъял, и нумерацию изменил, а справку о движении дела не проверил на наличие компрометирующего пункта, заново написать поленился, использовал справку из предыдущего обвинительного заключения. Вот маячок и засигналил.

Но утром, как обычно, пришло другое решение.

— Не буду я ничего делать, пусть все остается, как есть, — размышлял он, глядя на себя в зеркало в ванной комнате рано утром, — конечно, труда не составляет подать жалобу в областную прокуратуру, истребовать оба постановления следователя из бюро технической инвентаризации. Обо всем этом можно было заявить суду, обратиться с заявлениями и тому подобному, тайное стало бы явным, но пусть все идет своим чередом. И Лидии Михайловне не скажу. Бог с ней, с квартирой, главное другое.

Эпилептические припадки!

Долгожданное событие произошло. На первом же заседании суда Анну арестовали. Теперь её защищал новый адвокат, пятый по счету. Суд назначил ей бесплатного адвоката, как говорят в народе. Так и получилось, начали за здравие, а кончили за упокой (денег для защитника уже не нашлось). Все произошло буднично. Анна, следуя указаниям судьи, молча встала, и вошла в клетку. Конвойный ключом закрыл замок. Приступили к допросу Анны. Она в очередной раз поведала о событиях 2002 года в квартире под номером тридцать семь. Теперь в словах не было ни апломба, ни гонора, сейчас её показания были похожи на жалкий лепет. Все время напоминала о первой группе инвалидности.

Все эти дни Михаила Андреевича не покидала надежда: может, услышит от подсудимой хотя бы намек на …. . Нет, нет! Не раскаяния, и даже не сожаления. В самых тайных закоулках его души продолжала жить некоторое подобие надежды: а вдруг! Хотя бы одно слово, что виновата, что убила. Нет! Ничего! Ни раскаяния, ни сожаления. Только постоянно повторяла: жизнь свою защищала, ей угрожали и хотели убить. — Такое впечатление возникло, — думал Пушкарев, глядя на Анну, — что уверовала она в свою версию так, что начала воспринимать ее как истину. А может быть, просто не нашла сил и смелости признаться самой себе, что убила.

Но Пушкарев все ещё надеялся.

Надежда окончательно растаяла, когда на одном из заседаний, воспользовавшись минутной паузой, Шальнова вдруг попросила слова. Суд разрешил. Анна встала и, повернув голову к потерпевшей, сидевшей в первом ряду, заявила.

— Я, конечно, извиняюсь, но не надо было, Лидия Михайловна (тут Шальнова впервые назвала потерпевшую по имени — отчеству) свою дочь проституткой воспитывать, вот так!

Сказала и уселась на скамью с победоносным видом, глядя на мать. Услышав такое, Михаил Андреевич чуть не вскочил от изумления. — Надо же! Хорошенькое дело! Называется, объяснила судьям, почему убила!

В начале процесса он предполагал: Анна сразу же начнет демонстрировать эпилептические припадки, но к своему удивлению, заседания проходили спокойно, без эксцессов. Правда, когда рассказывала, слегка волновалась, но все равно никто не мог предположить, глядя на нее, что перед ним душевнобольная, инвалид первой группы.

Но на шестом заседании, когда суд перешел к допросу потерпевшей, Анна, воспользовавшись тем, что внимание всех переключилось на Лидию Михайловну, вдруг свалилась со скамьи на пол, задвигала руками и ногами и замерла.

— Припадок, припадок, — глядя на судью, истошно закричала Раиса, и подскочила к решетке, как будто только и ждала этого. Все вздрогнули. Конвойные встрепетнулись.

Судья, оценивающим взглядом посмотрев на подсудимую, продолжавшую лежать на полу без движения, медленно проговорила:

— Объявляется перерыв, — и обращаясь к секретарю, попросила: — Вызовите немедленно бригаду скорой помощи. После чего встала и направилась к выходу, стараясь не смотреть на Шальнову, которая с закрытыми глазами все еще продолжала лежать. Все поднялись. Вслед за судебной коллегией в коридор вышли Михаил Андреевич с потерпевшей. Анна все также продолжала лежать. Раиса осталась в зале. Минут через десять в коридоре появились два врача с чемоданчиком.

— Это здесь, — произнес Михаил Андреевич, обращаясь к людям в белых халатах и показывая рукой в направлении зала.

Когда врачи зашли, Анна уже сидела на скамье.

— Отпирайте, — спокойным тоном попросил врач. Конвойный достал связку ключей и открыл клетку. Началось обследование. Вскоре суд получил заключение: сердечные тоны чистые и ясные, пульс нормальный, дыхание ритмичное, давление в норме (120 на 70), признаков судорожных явлений нет. Стало очевидным, что Анна пыталась симулировать приступ. На следующий день судебный процесс продолжился. Все явились с предчувствием очередного представления, но припадка не было. Произошло другое, совсем комическое. Когда началось заседание, Анна принялась что-то петь вполголоса и пританцовывать. В этот раз бригаду скорой помощи не вызывали.

— Подсудимая! — Строгим голосом потребовала судья. — Подойдите к конвойному.

Анна прекратила танцевать и медленно приблизилась к решетке.

— Возьмите её за руку и держите, — предложила судья конвойному. Анна подчинилась и покорно протянула через решетку руку. Так до конца заседания и просидела молча, понурив голову, не пытаясь освободить руку.

Допросили всех свидетелей, они практически полностью повторили свои показания на следствии, хотя через шесть лет многое уже не помнили. Вызвали в суд и Германа, но он не явился. Он женился. У него началась другая жизнь. Но от иска не отказался.

— У меня ходатайство есть, — вдруг еле слышно проговорила Анна, уцепившись свободной рукой за решетку, — я прошу вызвать в суд Германа, он должен дать показания, ведь он во всем виноват, я же из-за него здесь нахожусь.

— Что скажет защита? — поставила судья на обсуждение ходатайство подсудимой.

— Я поддерживаю, — чуть приподнявшись со стула, произнесла адвокат Шальновой.

— На усмотрение суда, — проговорил прокурор.

— Мы согласны, — произнес Пушкарев, вставая.

Судья через минуту огласила свое решение: Германа вызвать и допросить. Прошла неделя, и выяснилось: из квартиры, где убивали Викторию, Герман выписался, квартиру продал через три месяца, и следы его затерялись в этом мире. Мать наотрез отказалась сообщать координаты сына, уверяла, что не знает. Пришлось суду оглашать показания Германа в ходе следствия.

— Почему же он не явился? — обратилась к Михаилу Андреевичу потерпевшая после окончания заседания, — Как вы думаете, Михаил Андреевич?

— Почему не пришел? Ведь к следователю приходил, даже иск подал о возмещении морального вреда, а здесь его нет. А знаете, почему не явился? К следователю было проще приходить, там он один на один, а в суде совсем другое дело. Тут и судьи, адвокаты, прокурор, но главная причина заключалась в другом.

— В чем же?

— Причина заключалась в вашем присутствии, Лидия Михайловна, и в присутствии Шальновой! Если бы пришел, увидел бы мать когда-то горячо любимой женщины, а на скамье подсудимых, за решеткой, другую женщину, тоже когда-то любимую, мать его ребенка. Поэтому и не пришел. Как же вам в глаза смотреть? Ведь вы можете вспомнить, как он распинался когда-то: мол, какая будет счастливая жизнь вашей дочери, уверял, дескать, обеспечу ее и детей на всю жизнь, ни в чем не будут иметь недостатка. Анна может тоже вспомнить, как в первые дни знакомства он швырял деньгами направо и налево, мол, смотри, какой я богатый и щедрый, ничего для тебя не пожалею! Даже купил ей колечко, то самое, которое потом на кухне в луже крови обнаружили.

На следующий день допрашивали дополнительных свидетелей. По ходатайству Пушкарева вызвали милиционера, который первый оказался в кухне в день убийства. Милиционер тревожно смотрел на судью и клятвенно заверял: ничего не видел на полу, абсолютно ничего: ни денег, ни кольца.

После допроса перешли к исследованию материалов. Судья начала вслух читать заключение судебно — медицинской экспертизы.

— «В морг труп доставлен в следующей одежде: бюстгальтер синего цвета, синтетический, на внутренней поверхности левой чашечки приколота металлическая… — судья запнулась на секунду. — Вот почерк, — недовольно пробормотала она, — не могу разобрать! Бу… булав…, а-а, булавочка. Так, дальше… «трусы черные, синтетические, с рисунком в виде разноцветных бабочек на передней поверхности. Труп женского пола, правильного телосложения, длина тела 159 см. Трупное окоченение хорошо выражено. Волосы головы крашеные, длинные, темно-русые, брови редкие, дугообразные, лицо овальное, симметричное. Глаза закрыты».

Михаил Андреевич посмотрел на потерпевшую, сидевшую на передней скамейке — она отрешенно смотрела в пол, как будто ничего не слыша.

Судья продолжала.

— «Кожные покровы лица, туловища и конечностей обильно испачканы подсохшей кровью. При судебно-медицинском исследовании трупа были обнаружены повреждения в виде резаных ран левой сонной артерии, множественные раны лица и шеи, правой руки и туловища, травматическая ампутация левой ушной раковины и носа».

Лидия Михайловна нагнула голову и закрыла лицо ладонями, плечи стали подергиваться.

Анна, сидя на скамье, равнодушно рассматривала ногти на руках.

Судья продолжала читать. — «Смерть Семенович находится в прямой причинной связи с повреждением левой сонной артерии, и наступила от острой кровопотери».

Послышался стон. Прервав чтение, судья подняла голову и поверх очков посмотрела на потерпевшую, а потом перевела взгляд на Михаила Андреевича. Он поднялся и подошел к Лидии Михайловне. С трудом, опираясь на руку, она медленно вышла в коридор и присела на скамейку.

— Вот! — чуть слышно прошептала она, — и булавочка не помогла, вот так! Господи! Где же ты?

Михаил Андреевич стоял возле нее, опустив голову. Душа его разрывалась.

— Какая же мука для нее! — думал он, — выслушивать заключение о причинах смерти собственной дочери. Неужели это может выдержать человеческая душа? Почти шесть лет ей напоминают те ужасные подробности. Целых шесть лет! Осудили бы Шальнову сразу же, глядишь, со временем Лидия Михайловна успокоилась бы немного. А вместо этого пришлось пройти через все круги ада, пережить не только смерть дочери, но и выслушивать заключение по исследованию её трупа. Вновь и вновь вспоминать тот день, как будто это произошло вчера… и так на протяжении шести лет!

На следующий день испытания продолжились. Началось исследование вещественных доказательств. Судья осторожно взяла бумажный пакет и, объявив об исследовании вещественных доказательств, произнесла: «кухонный нож!». После двух попыток она с усилием разорвала пакет и тут, как нарочно, из пакета вылетел нож и, пролетев над столом, шлепнулся на пол. Все вздрогнули. Шальнова безучастно взглянула на нож и отвернулась. Лидия Михайловна, резко поднявшись, громким голосом закричала. — Кровь! … На ноже кровь! … Моей доченьки! Вскрикнула и тотчас, побледнев, упала на скамью. В зале повисла тишина. Михаил Андреевич подскочил к ней и суетливо начал рыться в сумочке, отыскивая успокоительное. Секретарь, найдя в столе флакончик с нашатырем, смочила платок и пыталась привести её в чувство. Общими усилиями обморок прошел и Пушкарев, бережно держа за локоть, вывел потерпевшую в коридор.

Вскоре судебный процесс подошел к концу. Когда Михаил Андреевич торопливо вошел в зал, все, кроме судей, были на местах. Он прошел к своему месту. В зале стояла тишина. Раиса изредка поднимала голову и пристально смотрела на дочь.

Вскоре вошли судьи. Началось заседание. Председательствующая, разложив дело на столе, сухо произнесла, обращаясь к Анне.

— Подсудимая! Встаньте! Судебный процесс заканчивается, мы допросили всех: вас, потерпевшую, свидетелей, исследовали материалы дела. Разбирательство подходит к концу и поэтому к вам такой вопрос: вы продолжаете отрицать вину или намерены изменить свою позицию? Что скажете?

Анна с трудом поднялась и, слегка переминаясь с ноги на ногу, смотрела в пол. Сейчас ей хотелось только одного. Молчать и ничего не говорить, и тем более отвечать на вопросы. Ей все надоело до такой степени, что хотелось думать о чем угодно, но только не про эту чертову Викторию, так некстати подвернувшуюся под руку. Она хотела думать о чем-то хорошем, добром, но что-то мешало, какое-то неясное чувство тревоги.

— Что это? – не могла сразу понять Анна, и тут же, через мгновение, осознав причину своего беспокойства, поняла: перед нею возникли глаза Виктории, полные страха и ужаса. Прочь! Про-о-очь! Нет!

Прошло полминуты.

— Подсудимая, — напомнила судья, отрываясь от бумаг на столе, — вам вопрос понятен?

Шальнова слегка кивнула головой и продолжала молчать. Истекла еще минута. Секретарь судебного заседания, не выдержав тишины, отложила ручку в сторону и, подняв голову, взглянула на Шальнову.

Ощущая взгляды присутствующих, душа Анна переполнилась ненавистью. — Да будьте все прокляты! Как же я вас ненавижу! Я же хотела, чтобы все было по-хорошему. Думаете: признаю вину?! Дулю вам, а не признание, ни черта не признаю. Ненавижу всех, я не виновата!

Прокурор поднял голову и, подперев её рукой, начал с любопытством смотреть на подсудимую.

На шее Анны быстро запульсировала жилка.

— Я же за своими деньгами пришла! За своими! Мне чужого не надо, за что же меня судят. Я больной человек! У меня эпилепсия, припадки, меня лечить надо, а не судить. За что? За что? — все время повторяла Анна про себя, — за то, что не было денег накормить ребенка? Герман во всем виноват, его судить надо. Вам всем жалко её, а кто меня пожалеет? Кто? Сволочи! Ненавижу!

Михаил Андреевич, с самого начала заседания не поднимал головы, вертел ручку в руке, но тут, не выдержав паузы, исподлобья посмотрел на Анну.

Она продолжала молчать. Вены на шее вздулись. Анна внезапно почувствовала слабость, ноги стали подкашиваться, и она руками ухватилась за прутья решетки. Лидия Михайловна по-прежнему продолжала смотреть прямо перед собою.

— Ну, — все еще спокойным голосом напомнила о себе судья, — подсудимая, отвечайте.

Анна, опустив голову, молча неподвижно смотрела в пол.

— Сволочи все! — Продолжала про себя Анна, сжимая побелевшими от напряжения пальцами прутья решетки, — это вы во всем виноваты, я не хотела убивать, я хотела нормально жить. Не хочу сидеть в тюрьме! Не хочу! Герман! – вот кто должен сидеть и гнить всю оставшуюся жизнь. Он должен сидеть, а не я. Хочу домой! Хочу жизни! Ж-и-и-и-з-н-и!

Адвокат Шальновой, не выдержав, развернулась в пол-оборота и уставилась на подзащитную. Анна чувствовала: все взоры обращены на нее (Лидия Михайловна смотрела прямо перед собою, от волнения теребя в руках сумочку) и от этого Анне становилось еще страшней.

Молчание становилось уже невыносимым. Анна неотрывно смотрела на мать, надеясь на поддержку. Все застыли в немом ожидании. Наконец, Раиса подняла голову и, повернувшись к дочери, посмотрела ей прямо в глаза.

— Нет! – возопила душа Анны, — не признаю, ненавижу всех!

— Нет, — разлепив губы, тихо, почти шепотом выдавила из себя подсудимая.

— Что — что? – не расслышала судья.

Скривив рот, Анна с вызовом, обращаясь к судье, нарочито громко и решительно произнесла:

— Нет!

— Не признаете вины? – Переспросила вновь судья.

— Нет!

— Хорошо. Суд заканчивает судебное следствие и переходит к судебным прениям, — спокойным тоном произнесла судья.

Выступление прокурора было кратким – пятнадцать лет лишения свободы.

Лидия Михайловна была еще более категоричной.

— Я прошу дать пожизненный срок за все, что она сделала моей семье, за все горе и слезы мои, за мою поруганную жизнь. Прокурор просил пятнадцать лет лишения свободы. Это слишком маленькая плата за мое горе, потому что моя боль – бесконечная. Сколько мне жить, столько будет продолжаться горе. Получается, что подсудимая отбудет пятнадцатилетний срок и для неё все закончится, а когда наступит конец моему сроку? А? Когда? … Он никогда не наступит! – Закричала страшным голосом Лидия Михайловна. — Вернее, наступит с моей смертью, то есть у меня пожизненное горе. А может быть, и после смерти горе останется со мной, кто знает? Почему такая несправедливость? Я прошу, уважаемые судьи, быть справедливыми. Поэтому я прошу только пожизненный срок для убийцы моей жизни!

Пушкарев приподнялся, откашлялся и, глядя прямо в глаза председательствующей, произнес:

— Какая страшная смерть! Невыносимая мука – умирать на глазах своего ребенка не от болезни, не от старости, а в самый расцвет жизни и от кухонного ножа, от рук озверевшей от ненависти и зависти. Какая пытка! Какая жуткая казнь! Здесь не просто жестокость, здесь особая, понимаете ли, особая, исключительная, нечеловеческая жестокость. Но за что? За что такая мучительная смерть? Чем же Виктория провинилась перед Шальновой? Видимо, только тем, что не дала двести долларов. Тридцать шесть ножевых ран нанесла подсудимая, обезобразила лицо и убила на глазах родной дочери. По какой причине это произошло? Так случилось, — уверенно объясняла Шальнова. — Виктория была с ножом и пыталась меня убить, я стала защищаться и между нами возникла драка, я пыталась отвести удары, и видимо, при самозащите случайно поранила лицо и шею потерпевшей. В таком объяснении тоже проявление особой жестокости. Мы считаем, что вина подсудимой в совершении умышленного убийства с особой жестокостью, из корысти, а также в покушении на убийство малолетней дочери Виктории очевидна и полностью подтверждается результатами судебного разбирательства. Заканчивая выступление, хочу сказать следующее: на протяжении шести лет я принимаю участие в данном деле и меня больше всего поражает одно обстоятельство: подсудимая не испытывает никакого чувства сожаления и угрызения совести, даже намека на раскаяние, даже тени чувства вины. Ведь именно ее действия повлекли за собой такие тяжкие последствия, ведь именно она сделала несчастными родителей, потерявших свою единственную дочь, и детей, которые остались без матери. Прискорбно, когда человеческая душа испытывает при этом только одно единственное желание — наслаждаться жизнью и впредь. И в этом тоже проявление особой, нечеловеческой жестокости.

Заседание закончилось, суд ушел в совещательную комнату, а Пушкарев с Лидией Михайловной вышли на улицу. Отворачивая голову от ветра, она вдруг спросила:

— Михаил Андреевич, а почему вы о сроке наказания ничего не сказали?

Пушкарев молчал.

— Михаил Андреевич? – напомнила о себе потерпевшая.

— Не адвокатское дело говорить о сроках, — сухо ответил Пушкарев, — тем более, прокурор сказал.

Наступил день, одиннадцатого декабря 2008 года. Через шесть с половиной лет — приговор. Михаил Андреевич, наклонив голову и ощущая в ногах свинцовую тяжесть, слушал монотонный голос судьи. Через час все закончилось. После оглашения приговора Пушкарев с потерпевшей первыми покинули зал и, выйдя на улицу, разошлись в разные стороны.

После приговора

Пушкарев шел по улице, в обратную сторону от дома. Домой идти не хотелось. Поднялся ветер и, собирая пыль с тротуара, бросал ему в лицо. Он пытался отворачиваться, но было бесполезно.

— Дурочка! – шептал Михаил Андреевич, сопротивляясь ветру. — Какая же ты дурочка! Зачем же так! Ведь могла же по-другому. Как мало требуется, чтобы победить зло, и как трудно это сделать. Ведь произнести всего два слова! Но не смогла! Не решилась!

— Да! — продолжал сокрушаться Пушкарев, — судопроизводство не знает сослагательного наклонения, так же как история, так же как и судьба человека. Можно же было попробовать, а вдруг получилось бы. Куда там! Когда в руках оказывается столько доверия, голова занята единственным вопросом: как потратить кредит? Эх! Почему так происходит? Почему эти горе-защитники ни разу не пытались поставить перед экспертами вопрос о наличии ограниченной вменяемости Шальновой, учитывая ее заболевание? А ведь могли! Это же элементарно! Такая возможность была, ведь Герман в показаниях упомянул: «Анну я могу охарактеризовать как глубоко неуравновешенного человека с нарушенной психикой». Следователь допросил Германа поверхностно, не выяснив многие детали и обстоятельства, но эту ошибку мог исправить защитник, и постараться выяснить все, что было в пользу Анны. Возможно, показания Прилиженко подтвердили бы и другие свидетели, если бы защитник проявил инициативу. Получив свидетельскую базу, защитник мог потребовать экспертизу. Может быть, эксперты признали бы Шальнову ограниченно вменяемой. Потом открываешь уголовный кодекс, и читаешь двадцатую статью, — «признание лица ограниченно вменяемым учитывается судом при назначении наказания». Конечно, одного этого было недостаточно. Я бы попытался наладить контакт в очень корректной форме с потерпевшими (пусть даже через адвокатов), возместил (допустим, — частично) причиненный вред и высказал свое искреннее, действительное отношение к тому, что совершил. Глядишь, в 2009 году Анна и вышла бы на свободу. Суд мог назначить ей минимальный срок наказания. Конечно, с точки зрения потерпевшей такой приговор был бы явно несправедливым, но формально он бы соответствовал закону. А что вышло? Как обычно! Получила большой срок и лишилась наследства. Но если посмотреть с другой стороны, для Анны признать вину и не просто раскаяться, а поцеловать землю, которую осквернила, встать и сказать всем, вслух: «Я убила!», — было дело невозможным. Трагедия заключалось именно в этом, даже не в самом убийстве, каким бы жестоким оно не было. Ни при каких обстоятельствах, и ни при каких условиях, — никогда Шальнова не могла так поступить. Признание для неё было невозможным по своей сути. Почему? Потому что Зло настолько овладело ее душой, убежденность Анны во всесилии денег, в могущество князя мира сего было настолько велико, что в душе не осталось даже самого крохотного местечка для веры в Добро, для любви к Богу, и Он не послал ей жизни.

Пушкарев замолчал, продолжая идти вперед.

— А она вот не могла, — иногда вслух повторял Пушкарев, продолжая сутулиться и идя вперед наперекор ветру, вслух разговаривая с собой и не замечая любопытных взглядов прохожих. Наконец, очнувшись, повернул по направлению своего дома.

Он шел, а в ушах его звучал монотонный голос судьи: «Оценивая заключения экспертиз по исследованию психолого-психиатрического состояния Шальновой Анны, суд приходит к следующим выводам, что заключения Одесской психиатрической экспертизы, Киевского центра и Херсонской психиатрической больницы являются объективными, они согласуются друг с другом и с доказательствами, исследованными судом, и надлежащим образом мотивированы. Выводы этих экспертиз основаны на тщательном анализе всей медицинской документации подсудимой и материалах дела, а также на всесторонних исследованиях психического и психологического состояния подэкспертной, с подробным и логичным анализом. Экспертами при проведении исследований были приняты во внимание все показания подсудимой в ходе досудебного следствия (как объяснения, так и показания в качестве подозреваемой и обвиняемой). В этих показаниях Шальнова подробно, последовательно и детально рассказывала о происшедшем, описывала ход развития событий, детали окружающей обстановки, поведение потерпевшей и ее малолетней дочери, а также свои собственные действия. Через месяц после совершенного преступления, Шальнова по-другому стала излагать обстоятельства дела и начала ссылаться на свою забывчивость, что не согласуется с доказательствами, а именно: с первоначальными показаниями самой подсудимой и показаниями свидетелей, подтвердивших отсутствие у подсудимой признаков физической астении (опустошенности)».

— Вот тут, — усмехнувшись, заключил Пушкарев, — чувствуется рука Востриковой, она ведь вступила в дело через месяц после убийства. Девятнадцатого июля Анну впервые допрашивали с участием Востриковой, на котором Шальнова начала говорить: мол, все забыла, находилась в душевном волнении. Говорила так, чтобы создать видимость аномального аффекта для экспертов.

Судья: «исходя из изложенного, суд считает необъективным и не принимает во внимание как доказательство заключение судебной психологической экспертизы о нахождении Шальновой в состоянии аномального аффекта, поскольку такое состояние подсудимой опровергается другими заключениями экспертиз и не согласуется с доказательствами по делу. Кроме того, как видно из заключения психологической экспертизы, при исследовании психологами принимались во внимание не все имеющиеся доказательства, а только те, которые согласовывались с выводом о наличии аномального аффекта. Психологи при проведении экспертизы не анализировали поведение Шальновой на основе показаний свидетелей и потерпевшей Семенович Ксении. Акцент был сделан на показаниях самой Шальновой от девятнадцатого июля 2002 года: обстоятельства происшедшего не помнит, ее всю трусило, ноги подкашивались, она не могла подняться и отойти от потерпевшей, и заявила свидетелям, что не в состоянии убегать. Аналитическая часть заключения психологической экспертизы больше основана на мнениях ученых и теоретических выкладках, чем на материалах уголовного дела, на конкретных данных и обстоятельствах по исследуемому событию и личности Шальновой».

— Выводы суда, — продолжал Пушкарев, — убедительные и правильные, соответствуют всем другим доказательствам в их совокупности, как того требует закон. Суд не принял во внимание и наличие первой группы инвалидности. Со мной не согласились только в двух случаях. Во-первых, суд не признал наличие корыстного мотива у Шальновой, хотя я настаивал: Анна требовала деньги с ножом в руках. Показания Ксении прямо подтверждали это. Но суд решил иначе. Все равно согласиться не могу. Предположим, если бы у Виктории были двести долларов? Стала бы Анна убивать её? Вряд ли, скорее всего, не убивала. Так значит, убила из-за двухсот долларов. Тем более, корыстный мотив подтверждался не только показаниями Ксении, но и наличием денег на полу. Но здесь Анна выкрутилась, заявив, у нее в руках была сумочка, из которой при борьбе выпали деньги, те самые, которые были обнаружены на полу в кухне. Почему же об этом стала говорить только через шесть лет? Ответ нашелся мгновенно — «меня не спрашивали!». Шальнову действительно никто не спрашивал, — откуда деньги на полу? В 2002 году этот вопрос никого не интересовал. Всех волновало только одно — как оправдать доверие, так внезапно свалившееся на голову.

— Доказательств корыстного мотива было действительно мало, — вслух произнес Михаил Андреевич, — только протокол осмотра места происшествия и показания Ксении, вот и все. Причем она являться в суд наотрез отказалась, панически боясь Шальновой. К тому же и Лидия Михайловна категорически была против допроса внучки в суде.

Михаил Иванович вспомнил этот разговор с потерпевшей.

— В таком случае суд не сможет осудить Шальнову за покушение на убийство, – предупредил он Лидию Михайловну.

— Нет! Михаил Андреевич, — после короткого молчания произнесла она. — Мне страшно за неё, я хорошо помню, когда прошел год после смерти доченьки моей, утром отправила Ксюшу гулять во двор, и через полчаса вдруг звонок и крик. У меня сразу сердце опустилось. Я, перепуганная, подбегаю к двери, открываю и вижу — она вся в слезах, дрожит, еле на ногах стоит и кричит «Мама, мама!». Я к ней, обнимаю, затаскиваю в квартиру, ничего не могу понять и сама начинаю дрожать. Она слова вымолвить не может, взахлеб плачет, в истерике, я ничего не понимаю. Потом, когда успокоилась немного, рассказала мне, как на ступеньках в подъезде увидела капли крови. Я потом сразу же спустилась и обнаружила кровь. После выяснилось, что наш сосед возвращался с охоты в тот день, и нес в руках сумку с добычей, из нее кровь и капала. Так что не могу я привести Ксюшу в суд, никогда!

— Поэтому Ксению не допросили в суде, — продолжал размышлять Пушкарев, приближаясь к своему дому. — Ограничились оглашением её показаний. Допросили поверхностно, не выяснив многие детали. Устранить противоречия суд не смог и не признал Шальнову виновной в убийстве из корыстных мотивов. Судьи также пришли к выводу о том, что покушения на убийство Ксении не было. Они рассуждали следующим образом. Шальнова не желала смерти Ксении. Дескать, высказала только словесную угрозу, поэтому не препятствовала ей покинуть кухню, когда она пыталась защитить мать, хватая Шальнову за руку. При таких обстоятельствах подсудимая имела возможность убить девочку, но действий, свидетельствующих о таком намерении, она не произвела. Напротив, как следует из показаний девочки, подсудимая требовала от нее уйти, угрожая в противном случае убить. Анализируя все доказательства по делу, суд посчитал: высказанная угроза была не проявлением умысла на убийство ребенка, а способом заставить уйти и не мешать осуществить задуманное. Доказательств реального намерения убить Ксению действительно было мало. Это так. Ведь не зарезала девочку, оставила в живых, а кроме Ксении, других очевидцев не было.

— Главное все-таки, — Пушкарев уже подходил к своему дому, — суд признал Шальнову виновной в совершении умышленного убийства с особой жестокостью и назначил ей наказание в виде пятнадцати лет лишения свободы.

Эпилог (предпоследний).

Оказалось, нет, не всё. Анна подала кассацию в Верховный суд Украины. В жалобе на семи листах мелким почерком, почти без интервалов, она пыталась доказать недоказуемое: мол, находилась в состоянии аффекта, инвалид первой группы, жизнь свою защищала от нападения, Герман во всем виноват, в общем, все то же самое. Двадцать шестого октября 2009 года состоялось судебное заседание палаты по уголовным делам Верховного Суда Украины. Высшая судебная инстанция оставила приговор в силе, а жалобу без удовлетворения. Теперь все. Окончательно.

Ржавые механизмы судебной процедуры, издав протяжный скрип и скрежет, наконец-то замерли. Чаши весов в руке застывшей в мраморе статуи, замедляя движение вверх-вниз, вздрогнули и остановились. Дело Шальновой вернулось и навечно успокоилось на деревянном стеллаже судебного архива. Он, как колумбарий, хранил пожелтевшие со временем бумажные урны с остатками пепла сгоревших человеческих судеб. Лист дела под номером тридцать пять навсегда остался в кромешной темноте, и отпечаток указательного пальца левой кисти никогда не увидит солнечного света.

С тех пор прошло пять месяцев. Ранним апрельским утром ворота следственного изолятора медленно раскрылись, выпуская на улицу автозак. Анна сидела на металлической скамье, ёжась от рассветной прохлады и покачиваясь в такт движению, с тревогой думая о будущем. Путь предстоял неблизкий. Этап заканчивался в Харьковской области.

Выпустив автомобиль, двор изолятора принял в свое чрево другой, ворота медленно закрылись, издав напоследок протяжный скрежет. Клетка на колесах остановилась. Среди «пассажиров» выделялся один, с отрешенным взглядом. Конвойный, выскочив из кабины, подошел к дверце и, открыв её, зычным голосом весело закричал: «Михал Иванович! Федорчук!», и добавил шутливо: «Про-о-сю!».

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Мечтания Михаила Ивановича

Господи! Даруй Царствие Небесное тому, кто впервые сказал «Суета сует, всё суета!».

И еще: «Идет ветер к югу, и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем, и возвращается ветер на круги свои».

Господи! Даруй Царствие Свое тому, кто с этими словами обратился к человекам, но имя его неизвестно до сих пор.

И никогда Его не даруй тому, кому нередко снилась передняя панель «Порше Кайенна спорт».

Ибо «предал я сердце мое тому, чтобы исследовать и испытать мудростью все, что делается под небом».

Сразу же после ареста мечта Федорчука относительно «Порше» рассеялось, как облачко сигаретного дыма, поскольку исследованием сердца и испытанием мудростью Михаил Иванович не занимался и никогда в этом не испытывал нужду. Второе облачко, растаявшее подобно первому, олицетворяло собою молоденькую продавщицу Анжелу из магазина «Легион». Третье облачко мгновенно исчезло, как будто его и не было.

Иногда Михаил Иванович говорил с некоторой усталостью в голосе ветхозаветное «суета сует», но произносил сие словосочетание, как говорится, без внутреннего осмысления.

Вместо растаявших мечтаний сразу же появилась другая мечта, занявшая весь небосвод его желаний. Она называлась «Моя прежняя жизнь». Ах! Как ему хотелось все возвратить назад, вернуться к той жизни со всеми невзгодами, ошибками и неудачами. Как же ему хотелось! Как жаждал он оказаться там, где вообразить себя было невозможно – в следственном изоляторе в качестве узника. Ведь это было все равно, что представить себя мертвым. Никогда! Ни в одном кошмарном сне! Пусть даже в самом кошмарном, но представить себя арестованным Михаил Иванович не мог.

Впрочем, вероятность пребывания в тюремной камере он допускал, но только теоретически, исключительно по статье о взяточничестве.

«Посадить меня могут только по 368-й!», — иногда произносил он заговорщическим тоном в дружеской компании, стремясь произвести впечатление, и тотчас шепотом пояснял: «за хабар!».

— Зачем ты это говоришь? — пыталась Светлана каждый раз одернуть супруга. Но разве мог Михаил Иванович Федорчук признаться в своих тайных помыслах! Конечно, не мог! Поэтому только лишь отмахивался. Свои потаенные мысли никому и никогда он не высказывал, даже собственной жене, тем более о своем желании выглядеть в глазах окружающих человеком с крепкой жизненной хваткой, деловым и предприимчивым («Хочешь жить, умей вертеться!»). Где-то в глубине своей души он предполагал: если допускать возможность попасть в тюрьму в качестве арестованного за взятку, стало быть, неписаное правило «От сумы и тюрьмы не зарекайся» он не нарушает, и все для него сложится хорошо.

В действительности такую возможность для себя Михаил Иванович полностью исключал. «Ведь все же берут и ничего» — успокаивал он себя. Когда же до него доходили известия об очередном неудачнике, который попался на коррупции, он некоторое время выглядел озабоченным. В такие моменты его душу посещали какие-то смутные предчувствия, но ничего конкретного эти ощущения не содержали, поэтому Федорчук отмахивался от них, как от назойливой мухи. Своей интуиции он не то, чтобы не доверял, он к ней относился снисходительно и считал проявлением слабости и неуверенности.

Передняя панель «Порше» продолжала сиять, как утренняя звезда, поэтому сразу же в голову приходило спасительное: «просто бедняге не повезло!». С этой мыслью состояние озабоченности мгновенно проходило, уступая место уверенности, которое придавало ему пластиковое удостоверение и табличка на двери «Старший следователь по особо важным делам».

Конечно, своим служебным положением он не был удовлетворен и считал себя некоторым образом обделенным судьбой, полагая, что достоин и более высокой должности. Иногда воображение рисовало Михаилу Ивановичу другую картинку (третье облачко) — фамилия «Федорчук» на двери кабинета заместителя начальника следственного управления. На другой двери (начальника управления) Федорчук свою фамилию представлять боялся, дабы не сглазить.

Но как ни старался Михаил Иванович избежать зарока, ничего у него не получилось. Этот случай он, конечно, не помнил, а если бы ему напомнили, Федорчук все равно бы не признался и категорически все бы отрицал. Впрочем, это ничем не примечательное событие прошло незаметно не только для Федорчука. Пушкарев вспомнит про этот разговор примерно через год, когда встретится с Михаилом Ивановичем при весьма печальных обстоятельствах. Тогда, год назад, ознакомившись с девятым (последним) томом дела Шальновой, Михаил Андреевич собирался уже выходить из кабинета, как тут, почти непроизвольно, протянул Федорчуку свою визитку.

— Возьмите, Михаил Иванович, — предложил Пушкарев.

— Это мне? — немного удивленно ответил Федорчук, внимательно разглядывая визитку адвоката. – Зачем?

— Ну так! На всякий случай!

— Я еще не подзащитный, — с презрительным недоумением произнес Федорчук, возвращая визитку, — а следователь по особо важным делам! Нет, нет! Спасибо, Михаил Андреевич! Спасибо, конечно. Если что, так я уж сам как-нибудь разберусь.

— Как хотите, — пожал плечами Пушкарев, — но зарекаться нельзя!

— А я и не зарекаюсь, — резко как-то ответил Михаил Иванович, как будто испугавшись слов адвоката. — Я никогда не зарекаюсь!

Неловко протянув руку на прощание, Михаил Андреевич вышел из кабинета. Оказавшись на улице и вдохнув свежий воздух, он почти беззвучно, одними губами, прошептал: «А все-таки он зарекся!».

Чуть прихрамывая, Михаил Андреевич направился к остановке маршрутного автобуса. Когда проходил мимо магазина «Легион», остановился и посмотрел на вывеску.

Всякий раз, посещая следственное управление и проходя мимо магазина, Пушкарев шептал про себя новозаветное «Имя мне – легион», намекая на множество бесов и демонов, с некоторых пор поселившихся в симпатичном здании бывшего детского садика.

С тех пор много воды утекло.

Каким образом профессиональная деятельность отражается на внешности человека, науке неизвестно, потому как научные изыскания по этому вопросу, насколько я знаю, до сей поры не проводились. Но вполне допускаю, что отражается. Если человек всю жизнь проработал на кафедре филологии, имея при этом ученую степень доктора филологических наук, невозможно предположить, глядя на его фотографию, что он работает санитаром морга. Поэтому описывать внешность Михаила Ивановича нет необходимости по той простой причине, что его внешний вид в полной мере соответствовал стандартной внешности работника милиции. Если бы каким-то невероятным способом заставить Михаила Ивановича сесть за написание диссертации, убежден, через пять лет его внешность изменилась бы, и никакого отношения к милицейскому ведомству не имела бы. Но Михаил Иванович диссертации не писал, научными изысканиями не увлекался, если не считать реферат на втором курсе юридического факультета на тему: «Алкоголизм и криминологические особенности человеческой психологии», за который, к его немалому удивлению, он получил наивысшую оценку. Этот случай, напоминаю, был исключением, поэтому через пять лет работы в милиции худощавый паренек по имени Мишка превратился в мужчину, как говорится, плотного телосложения.

Пройдут годы и в беседе с экспертами он скажет: «В последнее время для опьянения мне было достаточно выпить небольшую дозу спиртного». Те же эксперты тогда же придут к выводу: «Легко ущемляемое самолюбие и высокая самооценка».

Праздник продолжается!

В последнее время супруга Михаила Ивановича стала испытывать в душе неведомое ранее чувство.

Ах! Душа, душа человеческая! Какая она беззащитная и терзаемая со всех сторон. Сколько же мучений ей приходится испытывать на протяжении жизни её собственника! Никто не знает. Известна только одна особенность — душа ощущает радость как мгновение, а страдания кажутся ей бесконечными. Светлана с одного определенного момента начала страдать самым натуральным образом. Пришел тот день, когда тяжесть в душе Светлана стала ощущать постоянно, причем это чувство возникло не сразу, а как бы постепенно. Вначале оно возникало и через мгновение пропадало, на следующий день чуть больше, а в последние дни душевную тяжесть Светлана стала ощущать на протяжении всего дня, только сон спасал её от этого чувства. Что такое тяжесть в душе? Никто не знает! Это понятие иррациональное, можно сказать, метафизическое. Как будто предчувствие неизлечимой болезни.

— Вроде бы все нормально, — успокаивала себя Светлана Петровна, пытаясь преодолеть необычное ощущение и не находя себе покоя. — И дети не болеют, и меня Бог не обидел здоровьем, и семья, и муж, а вот все равно какая-та тяжесть в груди.

Вначале Светлана предположила, что сердце стало барахлить. Начала корвалол с валокордином принимать, а боль не проходит. — Значит, не сердце! — определила она, перестав принимать лекарства. Украдкой продолжала вздыхать, пытаясь прогнать беспокойные мысли, но ничего не помогало.

Она и раньше испытывала беспокойство по разным поводам, главным образом, за мужа своего, Михаила Ивановича Федорчука. Потому что в последнее время стала замечать, что каким-то дерганным он стал, суетливым, вечно куда-то торопится, спешит, постоянно чего-то ему не хватает, вроде как бы места не находит себе. Пыталась поговорить откровенно, но он в ответ только рукой махнул — не приставай, мол. Светлана переживала за мужа на протяжении всей супружеской жизни, и беспокойство за него крепко вросло в ее душу. Был случай, когда он сорвался. Вначале стал приходить поздно, потом две ночи дома не ночевал, потом они разругались, он хлопнул дверью и ушел к другой, правда, ненадолго. Через два месяца вернулся. Но к этим беспокойствам за двадцать лет совместной жизни она привыкла и успокаивала себя тем, что все пройдет и наладится.

Но сейчас было совсем другое дело. Тревожное состояние души не давало надежду на то, что все пройдет и наладится. Светлана перестала звонить на работу мужу. Боялась! Раньше такого не было. Предчувствия не давали покоя. Одно время заставляла себя не думать об этом, гнала мысли прочь, но ничего не помогало, страхи возвращались и продолжали медленно, капелька за капелькой, растворять безмятежность её души.

В конце концов, пришлось прибегнуть к испытанному средству избавления от дурных предчувствий. Пошла в церковь и поставила свечи, но вскоре отметила — не помогло. Истомившись, решила тайком сходить к знакомой бабке, та заговоры снимала, но постеснялась, вдруг Миша узнает – засмеёт. Иногда даже ловила себя на мысли: пусть скорее будет то, чему суждено быть, уж слишком измучилась от ожидания. Чему быть – того не миновать.

День рождения Михаил Иванович отмечал четыре дня. Почему четыре? Потому что цифра в жизни человека имеет особое значение. Если бы он родился не шестого марта, а допустим, тринадцатого, может быть, жизнь его сложилась по-другому. Но получилось так, что его рождение пришлось на шестое число, поэтому именинник отмечал праздник ровно четыре дня. Шестого марта отмечался сам день рождения, и приглашались только близкие родственники. Седьмого звали за стол соседей. Восьмого веселье продолжалось по известным всем причинам. Девятого марта был последний день праздника.

Светлана в день рождения мужа старалась особенно, поэтому на столе красовалось множество тарелок с разными закусками. Приглашенные толпились возле стола, предвкушая приятный вечер и ощущая усиленное выделение желудочного сока при виде такого изобилия. Особое внимание гостей было уделено спиртному.

— Как положено, — не сдержался один из присутствующих, — и водка, и вино, и шампанское, и пиво, даже коньяк есть, вот молодцы!

— На любой вкус, на любой вкус, — с улыбкой гостеприимной хозяйки повторяла Светлана, жестом приглашая всех присутствующих занять свои места за столом. Вскоре поднялся двоюродный брат Миши и, поправив параллельный относительно земной поверхности галстук, держа рюмку в вытянутой руке, громогласно произнес:

— За здоровье именинника!

Гости с шумом дружно поднялись, и под звон сдвигаемых рюмок над столом пронеслось единогласное и единомысленное: «Главное — это здоровье! Главное – здоровье! Да, … правильно, … здоровье — это самое главное».

Федорчук стоял, молча глядя на выпивающих гостей, и вдруг у него вырвалось:

— Пусть черная полоса в моей жизни будет тоньше, чем белая, — провозгласил и залпом выпил. В тот же самый момент у супруги под ложечкой слегка кольнуло. Ведь сказал как-то по-особенному, с ударением на первые слова: «пусть будет черная полоса!». Как будто желал, чтобы наступила. Думала сразу возразить по поводу такого тоста, но не успела, все вскочили и начали шумно обсуждать черно-белую особенность человеческой жизни, поэтому она, оставшись сидеть за столом, только внимательно посмотрела на мужа, пригубила немного и поставила недопитую рюмку на стол.

Праздник удался на славу. Ближе к полуночи последний гость, с багровым лицом, на прощание крикнул от избытка чувств: «Праздник продолжается!», и после неоднократных рукопожатий и объятий покинул пределы квартиры.

Все было выпито и съедено, о чем с большим удовлетворением было отмечено хозяйкой. Седьмого марта, в субботу, праздник продолжился. Явились друзья и соседи по лестничной площадке. Пришлось стол накрывать по второму разу. В воскресенье особенный повод. — «Восьмое марта, — говорил Федорчук, — святой день календаря, грех не отметить», — и даже шутил: «С этими праздниками некогда даже стакан вина выпить».

Михаил Иванович любил из праздничного состояния выходить постепенно, поэтому в понедельник, девятого марта, планировался фуршет на работе, с сослуживцами. Вечером девятого марта Светлана Петровна знала, муж придет поздно, и в этот вечер предчувствие сильно и не беспокоило её. С «пьяненькими», успокаивала она себя, ничего серьезного произойти не может. Вот один знакомый, со смертельной дозой алкоголя в крови, как потом врачи определили, выпал с четвертого этажа, так всего лишь две царапины на руках и кровоподтек на спине. Обычно фуршеты на рабочем месте заканчивались примерно к полночи, пока сослуживцы не выпьют все, что заранее купили и то, что потом прикупят.

— Где-то к часу ночи должен быть дома, — предполагала Светлана, поглядывая на настенные часы, висевшие над кроватью.

Но прошла полночь, потом еще час, другой, а Миши все еще не было.

— Может, авария какая-нибудь, — сквозь полудрему предполагала она. — Пьяный же ездит, черт. Хотя, чего волноваться? Со своим удостоверением он все проблемы решит.

Успокоив себя, Светлана вскоре уснула крепким сном.

БМВ Х-6 или 200 долларов

Прошло время. Лидия Михайловна и дело Шальновой остались в прошлом, как и многие другие дела. В тот день Михаил Андреевич решил пораньше уйти с работы. Выйдя из кабинета вместе со своей помощницей, он подошел к лестничной площадке и только начал спускаться вниз, как мимо него, тяжело дыша, перескакивая через две ступеньки, почти бегом вознесся вверх Федорчук.

— Федорчук?! — с изумлением произнес Михаил Андреевич, провожая взглядом взъерошенного и взмокшего от пота следователя, но тот, не останавливаясь, махнул рукой. «Потом, потом», — донеслось с верхнего этажа.

— Что-то с ним стряслось. — Предположил Михаил Андреевич, продолжая спускаться вниз.

Оказавшись в вестибюле, Пушкарев направился вместе с Танечкой к выходу, как вдруг к нему бросилась девушка в джинсах и розовой кофточке.

— Вы Михаил Андреевич? – нервно, с дрожью в голосе, проговорила она.

— Да, — несколько удивленно ответил Пушкарев, — это я.

— Я прошу выслушать меня! — едва не плача, произнесла она.

— Но сейчас уже поздно, рабочий день закончился, давайте завтра с утра, — надеясь на согласие, предложил адвокат.

— Я прошу вас! — голос девушки был полон отчаяния.

Секунду раздумывая, Михаил Андреевич согласился.

— Ну хорошо, пойдемте.

Танечка, ожидая возле выхода, понимающе посмотрела на Михаила Андреевича и скрылась в дверях.

Возвратившись в кабинет, Михаил Андреевич включил свет и, жестом приглашая посетительницу присесть, приготовился слушать.

— У меня очень большая проблема, — начала она.

— Для начала, — прервал ее Пушкарев, — как вас зовут?

— Леной.

— Хорошо, Елена, слушаю вас!

— Я на сайте знакомств познакомилась с одним парнем. Поверьте, это был первый раз в моей жизни. Я сама из Хмельницкой области, учусь в Одессе, снимаю в городе квартиру. За нее надо платить, ну, в общем, вы понимаете, — смущенно продолжала девушка свой сбивчивый рассказ.

Через час Михаил Андреевич закрыл за собою дверь и, пропустив вперед девушку, спустился в вестибюль и направился домой.

На следующее утро, Танечка, не вытерпев, спросила у него:

— А как там вчерашняя девушка, Михаил Андреевич, что там у нее, какая проблема?

— Проблема очень существенная, как говорится, на грани жизни и смерти.

— Да вы что?! – не поверила Танечка.

— Это гораздо серьезнее, чем ты думаешь, Танюша. Она рассказала, что на сайте знакомств познакомилась с парнем и предложила ему интим. Он согласился за двести долларов, но потом попросил найти подружку, мол, его товарищ тоже хочет и готов уплатить. Короче говоря, на следующий день девушки встретились с парнями в сауне. Те получили интим — услуги в полном ассортименте. Правда, она заверяла — это было первый и последний раз в её жизни, но я не поверил.

— Почему же?

— Потому что рассказала следующее. Когда пришли в сауну, парни сразу же выложили на стол четыреста долларов. Это её сразу насторожило и вызвало смутные подозрения, ведь обычно в такой ситуации предоплату не делают, деньги платят после. То есть она знает этот, как говорится, обычай «платить после». Следовательно, — заключил Пушкарев, — это не первый раз. И подружку сразу же нашла для этой затеи. Ну, это не имеет значения, пусть будет в первый раз.

— Так в чем же проблема? – торопливо напомнила Танечка, глядя на Пушкарева с необыкновенным вниманием.

— Ах да! — спохватился Пушкарев после недолгого раздумья. — Проблема заключается в следующем: получив интим — услуги, парни открылись, что они из милиции, после чего увезли этих незадачливых жриц любви в отделение милиции, ну, и далее, как положено.

Танечка задумалась.

— Ну, допустим, а что же дальше?

— А дальше все очень просто. Если бы она была одна, дело закончилось штрафом в сумме восемьдесят пять гривен. А она привлекла к этому делу свою знакомую, это называется вовлечение в проституцию, статья 302 Уголовного кодекса, часть первая, от трех до пяти лет лишения свободы. Вначале обе отпирались, потом первой сдалась подружка, рассказав, что ее пригласила Елена. Ну а дальше дело техники. Вот так!

Помощница внимательно слушала Михаила Андреевича.

— Но это не главная проблема, Танюша, – с любопытством глядя на помощницу, произнес Пушкарев.

— А что же тогда?

— Знаешь, где она учится? На юриста в престижном вузе. Представляешь! На четвертом курсе!

— Вот дура! — не выдержала Танечка. — А подружка её?

— Подружка в одной группе с ней.

— И знаешь, что она сказала мне?

— Что?

— Она хочет быть судьей, ей очень нравится эта профессия.

— Вдвойне дура!

— Конечно! Но это ещё не все. Её родители — мелкие предприниматели, живут в Хмельницкой области, наскребли, как говорится, по сусекам десять тысяч долларов, чтобы она поступила в высшее учебное заведение. Надеялись на нее, а надежду она не оправдала. Рассказать родителям обо всем не может, ведь привлекать будут за проституцию, и соответственно, помощи попросить у них не может.

— Ну да, я понимаю, — согласилась Танечка.

— Так вот, она говорит, что администрация учебного заведения каждый месяц запрашивает сведения в органах, кто из студентов совершил правонарушение? Ужасно боится, что её отчислят. Да! Совсем забыл! Когда работники милиции открылись, кто они в действительности, она сразу же кинулась к ним, мол, помогите. Они в ответ — три тысячи долларов и нет проблем. Она пришла в ужас: «Таких денег у меня нет», и говорит им: «Могу дать только тысячу». Дали три дня для поиска денег. Такую сумму собрать она не смогла и вот, пришла ко мне. Просила совета, как сделать так, чтобы никакого дела не было.

— И что?

— Это невозможно. Материалы оформлены и зарегистрированы. Сделать так, чтобы вообще ничего не было – оперативные работники не могут, ведь это повлечет для них очень серьёзные неприятности. Скорее всего, её хотели, как говорится, «развести», поэтому и предложили заплатить деньги за отсутствие проблемы.

— Каким же образом?

— Самым элементарным. Вначале предложат передать деньги через посредника, потом, получив искомую сумму, через некоторое время скажут, деньги они не получили, поэтому все вопросы к посреднику, а того и след простыл. Расписку ведь не давали ей. Вот так. Проблема не разрешится, а денег не будет. Что ей делать? В прокуратуру идти?

— Да, — задумалась Танечка, — ситуация. … Несчастные родители.

— Им не позавидуешь, — согласился Михаил Андреевич. — Послали дочь учиться в Одессу, а вместо учебы она другим делом занялась. Потому что запросы большие, а способностей нет. Вначале оперуполномоченный спросил по телефону, сколько стоит интим-услуга? Знаешь, что она ответила? БМВ Х-6! Потом, правда, сошлись на двухстах долларах. Я ей отказал.

— Почему? Михаил Андреевич!

— Ей не нужна моя помощь. Она ищет человека, который скажет: за тысячу долларов решаю все вопросы! Найдется кто-то, наобещает с три короба, заберет деньги, ничего не сделает и исчезнет.

Пушкарев замолчал, о чем-то думая. Через минуту произнес:

— А ведь они сначала интим-услуги получили сполна, до полного удовлетворения, и только потом открылись девушкам — кто они, понимаешь. А ведь не должны были так делать, как работники милиции, как мужчины, в конце концов, понимаешь меня?

— Сволочи! – не выдержала Танечка.

— ?!

— Что же вы молчите? – с решительностью спросила она, глядя в упор на Пушкарева.

— Я не молчу, Танюша, я думаю… . Вот представь себе, она получает диплом и будет работать в прокуратуре, милиции или в суде. Ей всегда будет не хватать денег. Запросы большие, а способностей нет. Сначала будет брать с опаской, а потом осмелеет. Рано или поздно её поймают и посадят. Так всегда происходит.

Пушкарев замолчал, помощница тоже молчала, пытаясь представить себе всю степень отчаяния незадачливой куртизанки.

Наверное, вы жестокий человек, Михаил Андреевич. – Вдруг вырвалось у помощницы.

Я?! Ну что вы, Танечка? Я не жестокий. Конечно, жаль её, глупость совершила. С таким отчаянием на меня глядела. Но у меня другой пример есть. Примерно месяц назад в Приморском суде случайно разговорился с одной девушкой. Она тоже юрист, учится в магистратуре юридической академии, на пятом курсе. Кстати, она из Хмельницкой области, из глубинки, отца у неё нет, мать одна воспитывала.

Как это «нет отца»?

Я не знаю, она так сказала, значит, вдвоем с матерью живут. Так вот, при последней встречи немного разоткровенничалась со мной и поделилась, что у неё ДЦП в легкой форме и одна ножка немного короче другой, последствия родовой травмы. Сама, заметь, сама поступила в юридическую академию на «бюджет», без всякой поддержки, и вдобавок учится на «отлично» и живет на одну стипендию, у матери маленькая пенсия. Мечтает быть адвокатом.

Танечка продолжала находиться в задумчивости, о чемто раздумывая.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — произнес Пушкарев. – Та, которая хочет БМВ Х-6, красавицей не была, скорее дурнушкой, хотя и молоденькой, а вот та, о которой я тебе рассказал, гораздо симпатичнее. Если бы не рассказала о себе, я бы никогда не поверил, что у неё ДЦП и одна ножка короче другой. Когда разговор закончился и она, развернувшись, направилась в другую сторону, я оглянулся и посмотрел ей вслед. Ты знаешь, ничего не заметил.

Началось!

Светлана проснулась около пяти часов утра — мужа не было. Только поднялась с постели, как послышался звук открываемой двери и в проеме возник силуэт супруга.

— Светка! — произнес он с порога глухим, совершенно трезвым голосом, едва увидев её. — Беда!

— Что?! – спросонья спросила она, выходя из комнаты, не понимая, о чем идет речь. Он же трезвый и живой, стоит перед ней. Какая же может быть беда?!

Федорчук молчал.

— Ну говори! — не выдержала Светлана, прогоняя последние остатки сна. — Говори! — Она нашарила рукой выключатель на стене и включила свет.

Перед ней стоял ее Миша, живой и невредимый, почти совсем трезвый и смотрел на нее испуганными глазами. Такого взгляда она еще у него не видела.

— Ну говори! – еще раз потребовала она.

— Мы с Тарасом поехали в бар, посидели немного, а потом там драка была, я ударил, ну короче, подрался в баре с одним …

— Ну и что? – с раздражением спросила все ещё сонным голосом Светлана. — А машина? Что с ней? Почему в спортивном костюме, где форма?

— Да с машиной все в порядке, возле дома стоит, — мотнул головой Федорчук и продолжил.

— Светка! Понимаешь, у него что-то с головой, там такое, что … может жить не будет. Дело уголовное возбудили, меня в качестве подозреваемого допросили.

— Как! – не поверила Светлана. — Подозреваемого? — Вдруг мелькнуло в голове. – Началось!

Только в этот момент она почувствовала что-то зловещее. — Как это подозреваемым? — все еще не понимала она. Подозреваемым мог быть любой человек, но только не муж, подполковник милиции и старший следователь по особо важным делам.

— Его в больницу отвезли, врач «скорой» сказал, что он в коме!

— Но живой-то, живой?

— Не знаю, вроде живой, — вздохнул Федорчук, снимая обувь.

— Ну и хорошо, давай тогда спать, — с облегчением пробормотала Светлана, — завтра все прояснится.

Федорчук, ни слова не говоря, разделся и молча лег на кровать, накрывшись одеялом с головой. Светлана прилегла рядом. Наступила тишина, изредка прерываемая вздохами. Вздыхал только Федорчук. Вскоре оба уснули.

Наступило утро. Михаил Иванович, проснувшись после тяжелого сна, молчал, изредка посматривая на жену. Позавтракав на скорую руку, оделся и направился на работу.

Светлана подошла к окну и молча посмотрела ему вслед.

Федорчук приближался к зданию, где располагалось областное управление милиции, в котором он проработал восемнадцать лет. Чем ближе подходил, тем больше нарастало ощущение катастрофы, полнейшего краха, крушение всех устремлений и надежд. Только сейчас он понял ужас своего положения.

— Не может этого быть! – твердил про себя Федорчук. — Просто не может быть!

Ему казалось, что произошедшее накануне случилось с кем-то другим, настолько неправдоподобными были события вчерашнего вечера. Он не мог поверить в то, что произошло с ним. Никогда в свои сорок два года Федорчук не испытывал такого смятения, как в этот день. Ноги его заплетались, и со стороны казалось, будто бы он хватил лишнего.

Увидев здание управления, Федорчук остановился.

Заходить в управление он не решился и, потоптавшись на месте, развернулся и пошел прочь. Через три квартала внезапно остановился и быстрым шагом возвратился назад, к управлению. Почти бегом пробежал мимо дежурного, не отвечая на приветствие, поднялся на второй этаж, зашел в свой кабинет и присел за стол. Сразу же зазвонил внутренний телефон. Федорчук вздрогнул, с невыразимым отчаянием посмотрел на телефон и, поколебавшись секунду, поднял трубку и слегка охрипшим голосом произнес: «Слушаю».

Звонили из приемной и просили срочно явиться к начальнику управления.

Через минуту, со стоном поднявшись, Федорчук окинул последним взглядом кабинет, где была знакома каждая трещинка на стенах и мысленно попрощавшись, закрыл за собой дверь.

Приговор был кратким.

— Заявление об увольнении по собственному желанию и удостоверение на стол, – тоном, не терпящим возражений, сквозь зубы произнес начальник, с ненавистью глядя на поникшего Федорчука, стоявшего в дверях.

Молча выслушав вердикт, он нетвердым шагом приблизился к столу, достал из нагрудного кармана удостоверение и положил его.

— Свободен! — отчеканивая каждую букву, почти шепотом отчеканил начальник и, поднявшись с кресла, повернулся к Федорчуку спиной.

В самом мрачном отчаянии вышел Федорчук на улицу. День выдался на редкость солнечным и теплым. Мимо проходили беззаботные на вид прохожие. Глядя на них, он почувствовал ненависть ко всему, что окружало его на улице. Он не был беззаботным. Он был другой и по этой причине ненавидел всех. Пройдя несколько шагов, Федорчук остановился и, подняв голову, посмотрел на небо. Свершилось самое ужасное, что могло свершиться в его жизни, он утратил основного гаранта своей безопасности — удостоверения подполковника милиции, следователя по особо важным делам.

— Я теперь как все! – с тоской подумал Федорчук, направляясь к автобусной остановке. — Теперь придется жить без удостоверения.

Его ждали в прокуратуре.

— Ну что? Как дела? – вдруг послышался голос из-за спины.

Федорчук резко обернулся и увидел Орлова, следователя из соседнего кабинета. Встретившись с любопытным взглядом, Федорчук решительно произнес: «Все хорошо! Ничего, ничего! Я еще вернусь, ты увидишь, все будет хорошо!».

С сомнением, посмотрев на теперь уже бывшего сослуживца, Орлов протянул руку и ни слова не говоря, развернулся и направился в управление, а Федорчук пешком — в прокуратуру. Ожидая следователя в тени деревьев возле входа в прокуратуру, постепенно в уме сложился план защиты.

— Первым делом, — размышлял Федорчук, — на допросе буду говорить, что у меня были травмы головы, и буду просить назначить экспертизу. После договорюсь с экспертами, пусть признают невменяемым, на время, а дальше — посмотрим.

ЛиН

Л(юбовь) и Н(енависть)

Если быть до конца откровенным, то за всю жизнь голова Михаила Ивановича всего два раза страдала от сотрясений. Первая травма была получена два года назад, когда супруга на кухне ударила его по темечку чугунной сковородкой, ведь две ночи дома не ночевал! Тяжелую сковородку подарила ей свекровь на свадьбу. С гордостью подарила! (Сейчас таких сковородок не изготовляют). Вот этим-то подарком она и шандарахнула его по башке, чтобы по ночам не шлялся, где попало. После удара рухнул на пол, как подкошенный. Светлана сразу же испугалась. – «А вдруг прибила?!» Ничего! Очухался через пять секунд. Встал, как ни в чем не бывало. Она еще удивилась: как же так? С такой силой ударила и никаких последствий! Даже пожалела — хоть бы обиделся. Но Федорчук предпочел не обижаться — наказание было справедливое и заслуженное.

Светлана потом все допытывалась: спал с ней? Ведь спал же? Целовал её?

— Нет! – кричал супруг в свое оправдание, — не был ни с кем! Не был! И не целовал! – в отчаянии сопротивлялся подозреваемый.

Да неужели просто так сидели? Что, подлюка? Телевизор смотрели? – не успокаивалась Светлана, в глубине души надеясь, что не признается, не расскажет правду. Ведь если расскажет, как все было, она же не сможет принимать его, как прежде!

Супруг устоял, несмотря на все усилия Светланы, и не сказал правды. И правильно сделал. Кому она нужна, эта правда! Наш подозреваемый запомнил на всю свою оставшуюся жизнь фразу одного адвоката еще на заре своей следственной деятельности.

— Михаил Иванович! Дорогой мой! – доверительно говорил молодому и неопытному следователю один адвокат, Борис Соломонович. – Поверьте моему отчеству! Поверьте старому и опытному адвокату! На правде ничего не заработаешь, даже в убыток будешь! Заработать можно только на лжи, только она, отрава, приносит доход!

Вторую травму Михаил Иванович получил совсем недавно, полгода назад, в результате дорожно-транспортного происшествия. Будучи во хмелю и чрезвычайно мечтательном настроении от предвкушения свидания с одной приятельницей, Федорчук, как указывалось в протоколе, не справился с управлением и допустил столкновение с каменным забором. Забор отделался легким испугом, повреждения автомобиля не оставили шансов на восстановление, а водитель получил черепно-мозговую травму, вследствие чего пришлось неделю ходить к невропатологу (тогда Федорчук пришел к выводу: был бы трезвым, лежал бы в могиле).

— С экспертом я договорюсь, — продолжал Федорчук мысленно развивать тактику и стратегию защиты, — проблема только в деньгах, где их взять? Машину, что ли, продать? А вдруг не хватит? – забеспокоился умом Михаил Иванович и тут же вслух произнес решительным тоном: — если не хватит, все равно найду, из-под земли достану.

Вскоре появился следователь. Завидев подследственного, жестом пригласил следовать за собой.

В кабинете, не таясь, Федорчук доверительно сообщил план своего спасения и способы достижения намеченной цели. Следователь план одобрил и даже обещал помочь в деле уклонения от ответственности за содеянное.

Встреча длилась недолго, протокол допроса поместился на одном листе. Скрепив рукопожатием негласный меморандум о взаимопомощи, обе стороны одновременно испытали чувство глубокого удовлетворения.

Покидая пределы государственного органа, Федорчук продолжил мозговую атаку: — буду просить эксперта, чтобы признал меня невменяемым в тот день, другого выхода нет, иначе — «капец». Если дадут такое заключение, в суд направят не уголовное дело, а материалы о принудительном лечении в психиатрической больнице, там полежу полгодика с дуриками, ну а потом будет видно. Когда о деле все забудут, тогда можно и домой вернуться.

После визита в прокуратуру Федорчук направился домой.

— Может, адвоката возьмем? — робко предложила Светлана, выслушав подробный рассказ мужа.

— Ты что! Какого адвоката?! — с яростью вскричал Федорчук, проходя в кухню. — Я что …?! Не могу себя защитить! Адвоката ей подавай! Я что?! Не понимаю вопроса? Сам в состоянии разобраться! Нам разве деньги некуда девать? Сейчас надо эксперту дать по экспертизе, потом в прокуратуре договариваться, в суде еще, может быть, а ты говоришь! Адвоката!

— Тебе виднее! — смущенно ответила Светлана, продолжая стоять в прихожей и наблюдая затылок супруга, который начал с аппетитом поглощать ужин, заботливо приготовленный заранее.

— Что они могут понимать! Эти адвокаты! Сам все сделаю, — все ещё не мог успокоиться бывший следователь. — Главное сейчас денег срочно достать. Наверное, буду машину продавать, а если не хватит, может быть, одолжим у кого-то? — продолжал Федорчук, не прекращая тщательно пережевывать свиную отбивную с гарниром (рис с зеленым горошком, сладким перцем и луком). После случившегося в семье Федорчуков свиное мясо на кости (антрекот) не употреблялось вовсе. Конечно, вегетарианцем Михаил Иванович не стал, но свиные ребрышки и другие подобные блюда запретил жене готовить. Супруга по этому поводу стала называть мужа ортодоксом.

Тут она впервые почувствовала ненависть к мужу. Жалость и сочувствие, ранее наполнявшие её душу, вдруг резко сменились ненавистью, причем так быстро, что даже сама Светлана этому поразилась. К своей опоре (как за каменной стеной) она всегда относилась, можно сказать, трепетно. Но теперь, наблюдая, как опора, перестав быть железобетонной и превратившись в гипсокартонную перегородку, расположилась за обеденным столом в кухне, и самым банальным образом жевала, двигая ушами, душу Светланы переполнила ненависть, стекающаяся через край вязкой и темной жидкостью.

— Будь ты проклят! Пусть будет проклят тот миг, когда я встретилась с этим выродком, — но с трудом сдержав себя и поразмыслив секунду, не стала проклинать. Все-таки муж законный, родитель детей.

Как женщина богобоязненная, Светлана остерегалась словесных проклятий, поэтому ограничилась более легкой формулировкой.

— Чтоб ты провалился! – с этой мыслью, плюнув мысленно в сердцах на прощанье в сторону двигающихся ушей, Светлана ушла в другую комнату и легла спать.

Проваливаться неизвестно куда, наш герой никоим образом не собирался. Наоборот, даже пытался отстоять и реализовать свои законные супружеские права в тот вечер, но, встретив решительный отпор и ощущая при этом полнейшее разочарование и досаду, улегся один.

С непривычки, ощущая дискомфорт от объятий одиночества, Михаил Иванович продолжал ворочаться в постели и размышлять о своей незавидной судьбе, вспоминая при этом нормы семейного законодательства.

— А ведь статья пятнадцатая Семейного кодекса Украины предусматривает, что исполнение супружеских обязанностей является наиболее важной обязанностей супруги, — сквозь полусон вспоминал Михаил Иванович требования семейного законодательства Украины, то и дело переворачиваясь с боку на бок.

Как всегда, будучи лицом заинтересованным, Михаил Иванович в силу своей юридической ограниченности, как бывший следователь, не вспомнил положение части третьей статьи пятнадцатой, гласившее: если в силу иной уважительной причины лицо не может выполнять супружеские обязанности, оно не считается таким, которое уклоняется от их исполнения.

Учитывая, что причины уклонения супруги были чрезвычайно уважительными, через некоторое время, будучи утомленным от одиночества и несовершенства отечественного законодательства, Михаил Иванович все-таки провалился в сон. Что приснилось ему, мы никогда не узнаем, а если бы и узнали, то все равно не стали бы распространяться, чтобы образ нашего героя не помутнел в глазах читателей.

Нелюбовь к своему супругу у Светланы была недолговечной. Ибо ненависть — это чувство мгновения, а любовь — чувство вечности, поэтому больше она не создавала непреодолимых препятствий в реализации его супружеских полномочий и не оставляла Михаила Ивановича в одиночестве. Правда, иногда, в минуты полного отчаяния, она называла супруга ласково: «сволочь такая», … потому что «такая сволочь» постоянно требовала исполнения супружеских обязательств и была глубоко несчастной, а несчастных людей Светлана особенно любила и жалела.

В полном одиночестве Михаил Иванович останется в скором будущем уже по не зависящим от него причинам, но об этом станет известно немного позже. Всему свое время.

Вскоре события начали разворачиваться с небывалой скоростью. Через два дня стало ясным, что будущее не выглядит таким безнадежным, как прежде. В прокуратуре Федорчуку повезло. Во-первых, выяснилось, что никто не собирался его арестовывать, ограничились подпиской о невыезде, во-вторых (для Федорчука это было очень существенным), денег давать не надо.

Окрыленный надеждой, Федорчук вечером делился с женой планами на будущее.

— Значит так, Светка, в прокуратуре мне повезло, отнеслись по-человечески, там денег давать не надо, только поляну накрыть, так мне сказали. Главное — заключение эксперта! Если будет заключение о невменяемости, то все будет хорошо!

Светлана недоверчиво посмотрела на мужа.

— Ну чего смотришь! — грубо ответил Федорчук. — Ничего страшного, если признают невменяемым, уголовного дела не будет, а меня направят на принудительное лечение в психушку. Там побуду примерно полгода и все, вернусь домой. Пройдет немного времени, буду думать о восстановлении в милиции. Все будет хорошо.

«Поляна»

Через неделю Федорчук подходил к неприметному одноэтажному зданию из серого ракушечника, которое каким-то образом прилепилось к трехэтажному зданию психиатрической больницы. Там располагалось бюро психологической экспертизы.

Робко постучав в дверь, Федорчук просунул голову и спросил:

— А где здесь Виктор Антонович?

— Это я, — ответил невысокого роста мужчина в очках и в белом халате.

— Можно?

— Заходите, — предложил эксперт, — что вас привело к нам?

— Я от Ивана Петровича, — робко произнес Федорчук.

Фамилия заведующего бюро экспертизы сразу же произвела впечатление, Виктор Антонович приветливо улыбнулся и жестом пригласил подэкспертного в кабинет.

Вскоре, после уточнения некоторых аспектов проведения психологической экспертизы, Федорчук, чуть смутясь, произнес почти шепотом: я хочу вам передать …, при этом многозначительно глядя на собеседника.

Он протянул конверт.

Виктор Антонович внимательно посмотрел на его руку и так же шепотом спросил:

— Сколько?

— Пятьсот … у. е., — проглотив ком в горле, сдавленно ответил Федорчук.

Эксперт с удивлением поднял брови.

— Пятьсот!? – протянул он разочарованно. — Ну что вы! Это же несерьезно! Вы же понимаете, я здесь не один.

Федорчук молчал, выжидающе глядя на эксперта. Впервые оказавшись в подобной ситуации, Михаил Иванович не мог овладеть собою, вследствие чего у него начался процесс усиленного потовыделения.

Виктор Антонович развернулся и, подойдя к окну, барабанил пальцами по подоконнику.

Напряжение возрастало, на лице Федорчука менялись оттенки красного, вплоть до багрового. Достав из кармана платок и вытерев капельки пота на лбу, подэкспертный вздохнул и вновь шепотом спросил.

— А сколько же?

— Ну-у, — протянул эксперт, продолжая стоять спиной к Федорчуку, — не знаю … Как с вас? Так тысячи три, не меньше.

Федорчук похолодел.

— Ого! Три тысячи! Ничего себе! — пронеслось в голове.

— Хорошо, — недолго раздумывая, согласился Федорчук, пряча конверт в карман. — Я через пару дней подойду.

Выйдя на свежий воздух, Федорчук сразу же почувствовал облегчение.

— Надо же, — подумал он, — ни разу не давал.

Накрыть «поляну» для прокуратуры обошлось недешево. Вначале Федорчук рассчитывал на двоих, но в процессе поглощения «поляны» к компании присовокупилось еще пятеро прокурорских. Званые и незваные гости ни в чем себе не отказывали. Михаил Иванович с тревогой наблюдал за официантом. Возможность выпить и закусить всем, чем душа пожелает, привела прокурорскую компанию в полный восторг. На редкость дружный коллектив неистово поглощал содержание меню. Вскоре ножи были признаны лишними, и гости орудовали только вилками, некоторые бенефинициары помогали себе руками. Когда праздник подошел к зениту, один из них, с обвисшим животом, поднявшись, заревел в полный голос: «По полной программе! По полной!», и начал вокруг себя руками разрывать на части жизненное пространство. Вскоре к ревущему присоединилось еще двое. Трио продолжало взрывать окружающее пространство.

Все присутствующие излучали радость и оптимизм, кроме Михаила Ивановича, который с того самого злополучного девятого марта стал абсолютным трезвенником и соблюдал исключительную супружескую верность, поэтому на протяжении всей «поляны» употреблял только минеральную воду и сидел с мрачным выражением лица.

— Лучше бы я деньгами рассчитался, обошлось бы дешевле, — с досадой рассуждал «виновник торжества», глядя на расслабленных правоохранителей. С деньгами произошла неувязка, пришлось звонить супруге, чтобы еще подвезла (праздник жизни обошелся в тысячу триста долларов). Появление Светланы Петровны и ее встревоженное лицо несколько поубавило пылкость компании, поэтому ранее предполагаемое посещение сауны и девочки не состоялись. Порох в пороховницах закончился, все утомились и вскоре разошлись по домам.

Пока все складывалось по намеченному плану, чем подследственный был чрезвычайно удовлетворен. Более того, его перестали мучить некоторые угрызения совести. Лужа человеческой крови на полу и неподвижное лицо потерпевшего постепенно стерлись в памяти. Единственной заботой был поиск денег. Продав автомобиль и собрав требуемую сумму в размере трех тысяч долларов, Федорчук получил на руки заключение экспертизы. Вывод экспертов — психологов был однозначным. По случайному совпадению временная невменяемость подполковника милиции наступила по мнению экспертов именно в тот злополучный вечер девятого марта, и произошла в силу «тревожно-дисфорического транзиторного сумеречного расстройства психики».

В прокуратуре не медлили и через неделю Федорчуку объявили: вечером девятого марта он испытывал временное болезненное расстройство психической деятельности, что лишало его способности отдавать отчет своим действиям и руководить ими, посему был признан невменяемым и подпадающим под действие девятнадцатой статьи Уголовного кодекса Украины.

— Таким образом, — заключил следователь, — на основании статьи девятнадцатой ты не подлежишь уголовной ответственности, так как во время совершения общественно опасного действия находился в состоянии невменяемости, то есть не мог сознавать свои действия или руководить ими вследствие временного разлада психической деятельности. К тебе по решению суда могут быть применены меры принуждения медицинского характера. Поэтому, — улыбаясь, продолжил следователь, — по своему психическому состоянию мы нуждаемся в применении принудительных мер медицинского характера в виде помещения в психиатрическую больницу с обычным наблюдением. В суд направляем не уголовное дело, а материалы о применении мер медицинского характера. Если суд согласится, тогда направит тебя в психушку, на время. Отдохнешь, может быть, полечишься, а там будет видно. Когда выйдешь, не забудь зайти.

— В психушке я тоже договорюсь, — думал Федорчук, напряженно слушая следователя. — Обязательно зайду! — вслух произнес Михаил Иванович, поднимаясь со стула. – Обязательно! И не просто зайду, а такую «поляну» накрою, что мало не покажется.

— Удачи тебе! Невменяемый! — со смехом произнес следователь, протягивая руку для прощания.

Через две недели Федорчук стоял в коридоре апелляционного суда, с тревогой глядя на снующих мимо людей. Федорчук перебирал в уме все варианты развития событий, но неизменно возвращался к единственно возможному. Он был почти уверен, что материалы без задержки рассмотрят и удовлетворят представление прокурора о применении мер медицинского характера. Почти уверен.

Заседание суда длилось недолго. Судья зачитала представление прокурора, потом заключение экспертов. Федорчук напрягся.

— Еще одно мгновение, еще чуть-чуть и все! — Чуть ли не молился он, глядя на судью, когда она, закончив читать, сидела за столом и о чем-то думала.

— Федорчук? — прервав паузу, обратилась к нему судья.

— Слушаю вас, — вздохнув, произнес Михаил Иванович, с трудом вставая, с тревожным ожиданием непредвиденного.

— Скажите, события в баре произошли девятого марта?

— Да, девятого.

— Хорошо! А в этот день вы были на работе в следственном управлении?

— Я не помню, — после секундной паузы тихо произнес Федорчук, с тревогой глядя на судью.

— Ну как же так, вы не помните, это же было совсем недавно, три месяца назад, Федорчук? – чуть повысив голос, с недоумением судья смотрела на него.

— Вы знаете? — промямлил он, опуская глаза. — Все дни так похожи друг на друга, что и не вспомнишь … конкретно.

— Вспоминайте! Федорчук? Девятого марта вы проводили следственные действия? Свидетелей допрашивали? Очные ставки проводили? – в упор глядя на Федорчука, продолжала допытываться судья.

— Я … не помню.

— Хорошо, Федорчук, я напомню вам, — согласилась судья и жестом позвав к себе секретаря, стала ей что-то шептать на ухо. Вскоре секретарь вышла и через две минуты вернулась в зал с делом в руках.

Перелистав несколько страниц, судья подняла голову и спросила.

— Федорчук! Вот передо мною уголовное дело, которое вы расследовали и направили в суд. Я вчера вынесла приговор по этому делу. На странице пятьдесят первой имеется протокол допроса свидетеля Шебуршина, которого вы лично допрашивали девятого марта в пятнадцать часов. Вот протокол допроса другого свидетеля, Иванкина, в шестнадцать часов вечера того же девятого марта.

Перелистав еще несколько страниц, судья продолжила.

— А вот протокол очной ставки, которая была проведена в тот же день в шестнадцать тридцать.

Федорчук продолжал молчать.

— Что скажете теперь? – судья отложила дело в сторону.

Федорчук, переминаясь с ноги на ногу, смотрел в окно.

— Хорошо! Тогда ответьте на такой вопрос. Каким образом девятого марта вы после работы оказались в пивном баре?

— На машине доехал, — нехотя ответил Михаил Иванович.

— На своей?

— Да.

— В баре употребляли спиртное?

— Да, немного пива, — с растерянным видом ответил Федорчук.

— И какого? – не унималась судья, — наверное, безалкогольного?

— Нет, обычного, то есть … алкогольного, — запинаясь, уточнил Михаил Иванович.

— И в баре внезапно случилось с вами тревожно-дисфорическое транзиторное сумеречное расстройство психики?

Федорчук кивнул головой. Ощущая приближение непоправимого, он оперся локтями на трибуну. Предательски задрожали коленки.

— Все! – Закрывая дело, решительно произнесла судья. — Суд приходит к выводу о том, что заключение экспертов о вашей якобы временной невменяемости вызывает большие сомнения в своей объективности, поэтому назначается повторная экспертиза, которая будет проведена в городе Киеве. Вам придется поехать.

Михаил Иванович молча кивнул головой.

— На сегодня все! — подвела черту судья. — Заседание окончено и все свободны.

Прошло два месяца. Чудо не произошло. Экспертиза в Киеве признала его вменяемым, никакого расстройства и временного сумеречного состояния в душевных структурах Федорчука обнаружено не было. Вскоре суд возвратил материалы обратно в прокуратуру для проведения дополнительного следствия.

— Все пропало, — думал Федорчук, с грустным видом читая постановление о привлечении в качестве обвиняемого.

— Ничего не могу сделать, — глядя с сочувствием на Федорчука, произнес следователь, — киевляне говорят, что вменяемый. Вот если бы ты договорился с ними, тогда другое дело. А сейчас ничего не могу сделать. Я должен исходить из того, что скажут специалисты. — А эксперты сказали, — тут следователь взял в руки дело и начал читать вслух: «в период времени, к которому относится инкриминируемое ему деяние, обвиняемый Федорчук не находился в каком-либо временном болезненном расстройстве психической деятельности, не обнаруживал признаков хронического психического заболевания, а был в состоянии простого алкогольного опьянения, мог осознавать свои действия и руководить ими». Эксперты не обнаружили признаков тревожно — дисфорического транзиторного сумеречного расстройства психики, — добавил следователь, — но выявили следы органического поражения головного мозга травматического происхождения! — Слышишь, — подчеркнул следователь, — травматического! Поэтому рассказывай, кто тебя по башке бил? (Все-таки не зря страдал подозреваемый от сотрясений головного мозга!)

Не дождавшись объяснений, следователь продолжил: — «По своему психическому состоянию в настоящее время Федорчук может осознавать свои действия и руководить ими. В применении принудительных мер медицинского характера не нуждается».

Закончив читать, следователь поднял голову. Федорчук сидел с угрюмым видом, уставившись в одну точку.

— Я сейчас должен предъявить тебе обвинение и допросить в качестве обвиняемого. Готов?

— Готов, — вздохнул Федорчук с мрачной решительностью.

— Тогда рассказывай.

— Девятого марта, — начал Михаил Иванович, — я вместе со своим знакомым Тарасенко на своем автомобиле между пятью и шестью часами вечера прибыл в бар на улицу Преображенскую, чтобы выпить пива. Тарас был одет в темные брюки и черную кожаную куртку, а я был одет в спортивный костюм, под которым был свитер и рубашка.

— Ну не мог же я в милицейской форме сидеть в баре, — заметив недоуменный взгляд следователя, торопливо пояснил Федорчук. — Пришлось переодеться, форма на работе осталась. При мне было восемьдесят гривен и тридцать долларов США. До прихода в бар мы не употребляли спиртных напитков.

Лукавил Михаил Иванович, ох как лукавил! В тот день пьющий актив следственного управления с утра изнывал и с нетерпением ждал обеденного перерыва, то и дело заглядывая в кабинет Федорчука. Жажда требовала утоления. Ровно в тринадцать начали. Первые три опрокидывания произошли в полной тишине, зато последующие сопровождались жаркой дискуссией. Тема была единственной, вечной и неизменной. Начальство — хорошее или плохое? Меньшинство неуверенно предполагало, что хорошее. Большинство яростно настаивало — плохое и надо его менять как можно скорее! К двум часам дня диспут закончился победой большинства. Когда все начали расходиться, вспомнили об имениннике. Вскоре кабинет опустел. Наскоро убрав остатки застолья, Михаил Иванович недопитую бутылку водки аккуратно поставил под стол, имея намерение опустошить её под конец рабочего дня. Допросы, очные ставки и другие следственные действия Михаил Иванович во второй половине дня проводил с блеском, то есть с особым мастерством и веселым расположением духа.

Испытывая недомогание от своего процессуального положения, обвиняемый Федорчук продолжал.

— Взяли две кружки пива, я тут же рассчитался, мы сели за столик слева от входа. Затем Тарас захотел выпить сто грамм, я дал ему пять гривен. Когда он выпил, мне тоже захотелось.

— Кто такой Тарас? – уточнил следователь.

— Я так Тарасенко называю, это мой знакомый, — пояснил Федорчук. — Я заказал и нам принесли еще пива, два мясных блюда (мясо на кости), салаты, хлеб, еще сто грамм водки для Тарасенко и пятьдесят грамм для себя. Мне мясное сразу не понравилось, поэтому попросил официантку убрать, но она не отреагировала. Я не стал есть, а Тарасенко съел свою порцию. Затем Тарас решил идти домой, я проводил его на улицу, где мы попрощались. Официантка и молодой парень, кажется работник бара, вышли за мною, опасаясь, что я уйду и не рассчитаюсь. Когда я вернулся за столик, мне принесли счет, кажется, на пятьдесят гривен, может, больше, не помню. Я просмотрел счет, они включили стоимость обоих мясных блюд по шестнадцать гривен каждое. За свою порцию платить не собирался и попросил вызвать директора, но получил отказ. Я хотел уйти и оставил на столе сорок гривен. Официантка и молодой работник бара не пускали меня и настаивали на полной оплате. После этого я заметил, как возле барной стойки официантка разговаривает с каким-то мужчиной. По их поведению понял — речь идет обо мне. Это стало меня раздражать, я начал волноваться, поэтому зашёл за стойку и хотел позвонить своему товарищу, чтобы он забрал меня и отвез домой, но не смог дозвониться. Потом, проходя возле барной стойки, я оказался возле мужчины, который разговаривал обо мне с официанткой. Он остановил меня рукой, начал себя вызывающе вести, выражаясь при этом на жаргоне в мой адрес. Он угрожал применить ко мне физическое насилие, если я не рассчитаюсь. Мало того, что я был недоволен поведением официантки и бармена, а тут меня начал оскорблять и угрожать незнакомый человек. У меня возникло чувство тревоги и страха за свою жизнь. Угрозы мною воспринимались как реальные, он говорил, что сейчас будет меня бить. Я находился в очень взволнованном состоянии. Что случилось дальше, ничего не запомнил. Меня как бы не было там. Когда пришел в себя, увидел, что какой-то человек лежит на полу возле барной стойки в луже крови. Кто это был, я тогда не понимал. Возле его головы была кровь. Сразу же начал предпринимать меры для оказания медицинской помощи. Я кричал, чтобы вызвали «скорую помощь». При этом я не мог предположить, что мог причинить этому человеку какой-то вред. Я не мог понять, что же произошло. Через некоторое время приехали сотрудники милиции. Когда они прибыли, официантка показала на меня рукой. Подошедший ко мне сотрудник милиции усадил меня возле лежавшего на полу мужчины. При этом меня охранял другой милиционер с автоматом, и я не мог никуда уйти. Находясь в помещении бара, я понял, что сотрудники милиции никого не выпускают, чтобы выяснить у людей суть инцидента. «Скорая помощь» приехала спустя сорок пять минут. Я требовал оказать лежавшему на полу мужчине хоть какую-то помощь — никто не реагировал. После этого меня освидетельствовали на предмет нахождения в состоянии алкогольного опьянения в наркологическом диспансере, а потом в бюро медицинской экспертизы на предмет наличия телесных повреждений. У меня не было никаких повреждений. Ездили мы на милицейском «Уазике», в котором, кроме меня, были работник прокуратуры, конвоир с автоматом, водитель и еще один оперативник. Все это время мой автомобиль находился напротив пивного бара, на противоположной стороне улицы.

Следователь молча записывал, как бы не обращая внимания на Федорчука, сидящего напротив. Вдруг он остановился и, наморщив лоб, спросил.

— Подожди, Миша, а кто же нанес потерпевшему телесные повреждения?

Федорчук, на секунду задумавшись, нервно ответил.

— Не знаю! Не могу утверждать, что именно я умышленно причинил телесные повреждения потерпевшему. Я его не знал и никогда не видел раньше. Чтобы причинить ему такой вред, нужны основания. Я считаю, что у меня не было причин для избиения человека, с которым не знаком.

Следователь взял в руки дело и, найдя нужную страницу, спросил.

— Федорчук! А как же объяснение, которое ты, будучи доставленным в Приморский райотдел милиции, собственноручно написал девятого марта? Слушай, я тебе сейчас его прочитаю: «… когда остался в баре один, я вспомнил, что на улице меня ожидает Тарасенко. Тогда я стал бежать к выходу и у барной стойки столкнулся с незнакомым мужчиной. Мы оба упали на пол, причем, я упал сверху на него. Когда поднялся на ноги, то заметил, что мужчина лежит на полу без движения, а возле его головы растекается лужа крови. Я постучал в кухонное окошко, и ко мне вышла женщина, которая стала вызывать по телефону «скорую медицинскую помощь».

— Ну что скажешь? — обратился к Федорчуку следователь, закончив читать вслух.

— Я написал это объяснение под воздействием работников милиции.

— Ты!?

— А что? Они любого могут заставить все что угодно написать.

— Понятно, что могут. Но тебя! Подполковника милиции, следователя по особо важным делам! Кстати, у тебя было тогда удостоверение?

— Да, удостоверение всегда со мной.

— Ну вот, видишь.

— Под воздействием! — продолжал настаивать подследственный.

— А зачем ты просил Тараса поехать в больницу и купить лекарства для потерпевшего? Дал еще денег ему. Зачем? Если ты здесь не при делах?

После недолгой паузы Федорчук нашелся.

— Меня работники милиции убедили, что именно я причинил телесные повреждения.

— Ну-ну, — с сомнением глядя на Федорчука, покачал головой следователь, — стало быть, вину свою не признаешь?

— Нет, — отрицательно мотнул головой Федорчук. — Я не убивал и не хотел убивать!

— Ну, как хочешь, — равнодушно произнес следователь.

Вскоре следствие закончилось. После киевской экспертизы больше расследовать было нечего. Выполнив все формальности, следователь направил уголовное дело в апелляционный суд для рассмотрения по существу. Тоненькое дельце за время долгих странствий по прокуратурам, судам и экспертизам, нагуляло жирок, обросло допросами, очными ставками, экспертизами, жалобами о произволе и прочими документами, и превратилось в дело из четырех пухлых тома. Одной рукой и не возьмешь, поэтому секретарь, держа обеими руками перед собою дело Федорчука, вошла в кабинет судьи и осторожно опустила тяжелый груз на судейский стол.

Бог есть!

Известие о том, что подполковник милиции, следователь по особо важным делам, приехал в пивной бар, выпил водки, не захотел рассчитываться, устроил дебош, при этом избил ногами посетителя, который от полученных травм скончался, со временем распространилось по всему городу. Юридическая общественность города, если таковая все-таки имеется — не протестовала, не возмущалась и даже не сожалела. … Она смаковала новость во всех известных ей подробностях.

Михаил Андреевич, как член этой самой пресловутой юридической общественности, только в общих чертах был осведомлен о чрезвычайном происшествии, что случилось с Федорчуком.

Более подробную информацию Пушкарев получил, когда прочитал статью в местной газете, которую ему показал живущий по соседству адвокат.

В статье «Скончался, не приходя в сознание» говорилось следующее: «Девятого марта, ближе к вечеру, «свой человек» Федорчук Михаил Иванович, старший следователь по особо важным делам управления по борьбе с организованной преступностью МВД Украины в Одесской области вместе с приятелем решили зайти в пивной бар, расположенный на Преображенской. Дальше он действовал следующим образом: выпил, закусил, убил человека. Избил так, что, судя по диагнозу, поставленному первоначально бригадой «скорой помощи», затем врачами больницы и подтвержденному результатами вскрытия, шансов у потерпевшего Резуна на жизнь не было. С проломленным черепом, с огромной кровопотерей, он впал в кому, и не приходя в сознание, скончался через несколько часов. В редакции об этом стало известно в середине марта, причем, информация была весьма скудная и неполная: ни места события, ни фамилий потерпевших и подозреваемого, и вообще, возможно все слухи… . Согласно неофициальной информации, полученной у посетителей бара, имеющих отношение к происшествию, Михаил Иванович был навеселе, когда пришел в бар, там еще добавил. Затем возмутился суммой, предъявленной к оплате, учинил скандал официантке, сообщил ей, что она уволена. Резун сделал ему замечание, после чего господин старший следователь продемонстрировал, что в «шестерке» обучение приемам рукопашного боя поставлено на надлежащую высоту. Кроме того, согласно опять же неофициальной информации, медсестра случайно слышала разговор Михаила Федорчука с неизвестным ей офицером милиции о том, что вроде Резун и Федорчук были знакомы и до происшествия. Согласно той же неофициальной информации (возможно неверной), Федорчук является «крышей» и негласным совладельцем бара. Такие дела. И конечно, никто Михаила Ивановича в следственный изолятор не отправлял, он находится на «подписке о невыезде». Естественно — старший офицер милиции ведь не имеет возможности мешать следствию. Расследование проводит следователь городской прокуратуры».

— Бог есть! — пришел к выводу Пушкарев, дочитав до конца статью и отложив газету в сторону.

Вскоре было назначено первое судебное заседание. Целую неделю подсудимый с утра до вечера старательно переписывал дело, внимательно просматривая каждый лист. Через три дня изучения его записи уже не помещались в целлофановый пакет черного цвета. На седьмой день Федорчук приходил уже с двумя целлофановыми пакетами «ALDO». Каждый раз, когда Светлана покупала обувь, она старательно складывала красивые целлофановые кульки на верхнюю полку в шкафу, что стоял в коридоре. Теперь вот пригодились.

Первое заседание длилось недолго. Выяснилось, что Федорчук адвоката не имеет.

— Подсудимый, — обратилась к нему судья, — вы же знаете, что в случае обвинения в особо тяжком преступлении участие защитника в судебном процессе является обязательным.

— Знаю, — подтвердил Михаил Иванович, — но я, Ваша честь, … не совершал особо тяжкого.

— Подсудимый, — перебила судья, — вы найдете себе защитника, или суду назначить вам адвоката?

— Нет, нет, — заторопился Федорчук, — я сам.

Спустя две недели заседание возобновилось. Суд в полном составе вместе с прокурором занял свои места. Подсудимого в зале не было. Тишину прервало появление адвоката. Запыхавшись, он с извинениями мелкими шажками подбежал к своему месту и, поставив портфель на стол, начал старательно рыться в нем. Низкого роста, с чрезвычайно мелкими чертами лица, одетый в свитер неопределенного цвета, защитник продолжал копошиться в портфеле. Заостренный кончик носа придавал ему сходство с воробьем. Все молчаливо наблюдали за поисками. Вскоре поиск увенчался успехом, воробей с облегчением достал листик бумаги и со словами «Вот справка!», протянул её судье.

— Что это? — произнесла судья, рассержено глядя на адвоката.

— Это справка, — затараторил он гнусавеньким голоском, — Федорчук в больнице, острое респираторное заболевание, на стационаре. Справка с печатью, со штампом и с датой.

Заседание отложили.

Три недели прошли быстро, и вскоре Федорчук сидел в первом ряду, ожидая появления судей.

— Прошу дать мне возможность найти другого адвоката, я от предыдущего отказываюсь, — заявил Федорчук, как только начался судебный процесс.

— Заседание откладывается, — озабоченно произнесла судья, собирая разложенные на столе бумаги.

На очередном заседании с ненавистью на подсудимого смотрела уже вся судебная коллегия, включая прокурора и секретаря. Вместо воробья в зале присутствовал дородный мужчина с пышными усами. Солидным басом, выговаривая каждую букву, он неторопливо изрекал, глядя на судью поверх очков.

— Ваша честь, позвольте мне в присутствии высокого суда заявить надлежащее оформленное и мотивированное ходатайство о направлении дела на дополнительное расследование ввиду многочисленных и грубейших нарушений закона, имевших место при проведении досудебного расследования в отношении моего подзащитного, который на протяжении многих лет, как говорится, боролся против преступности, произвола и беззакония.

— Каких нарушений? – прервав оратора, вдруг поинтересовалась председательствующая, подняв голову.

— Каких?! — обрадовался адвокат. — Ваша честь, самых грубейших и таких многочисленных, что нет слов, чтобы выразить свое возмущение произволу, который …, поэтому я хочу огласить свою петицию на пяти листах, и заранее поблагодарить судебную коллегию за внимание к моей скромной персоне.

— Давайте, — с вздохом согласилась судья.

Через полчаса, с трудом дослушав трибуна, судья устало произнесла.

— Суд удаляется в совещательную комнату для вынесения определения по ходатайству защитника подсудимого.

Все встали. В зале остались только Светлана с мужем. Оба мечтали об одном и том же: — «Когда это все закончится?».

Заседание закончилось закономерным итогом — в ходатайстве отказать!

Пятое заседание также было недолгим. Федорчук заявил отвод всему составу суда. Оснований для отвода, конечно, не было, поэтому заседание вскоре продолжилось, но ненадолго. Федорчук вдруг начал испытывать сильные головные боли и со страдальческим лицом попросил перерыв.

Шестое заседание суда продолжалось столько же, сколько и предыдущие, поскольку подсудимый в очередной раз заявил о желании заменить своего защитника.

— Подсудимый! — обратилась к нему судья, глядя поверх очков. — Вы понимаете, что своими действиями умышленно затягиваете судебный процесс?

— Я не затягиваю, — слегка заикаясь, торопливо возразил Федорчук, — адвокат малоопытный, я убедился, прошу объявить перерыв, чтобы я имел возможность подыскать другого защитника.

Судья решила не нарушать неотъемлемое право подсудимого на выбор защитника, поэтому пришлось объявлять перерыв.

— Прошло два месяца, а процесс еще даже и не начинался, и постоянно какие-то причины находятся, — с возмущением говорила судья народным заседателям в своем кабинете. — Сколько же это будет продолжаться? Наверное, надо принимать какие-то меры, иначе мы дело никогда не рассмотрим.

На очередное заседание Федорчук прибыл с третьим по счету адвокатом. Вскоре пришел секретарь, а за ней и судьи. Процесс начался. Но прошло около пяти минут, как вдруг судья объявила, что по техническим причинам заседание будет проводиться в другом зале. Ничего не подозревая, Федорчук медленно направился в указанный зал. Прежде, чем зайти, Федорчук заглянул внутрь (видимо, какие-то смутные предчувствия все-таки испытывал). Зайдя в зал, Федорчук тоскливо взглянул на решетку и прошел к передней скамейке, а вслед за ним Светлана с адвокатом. Не прошло и минуты, как вдруг дверь открылась, и в зал вошел конвоир, а потом еще двое. Увидев конвоиров, Федорчук заерзал на скамейке, резко встал и направился к выходу, но конвойный возле дверей преградил ему путь.

— Я в туалет, — нерешительно произнес Федорчук, намереваясь выйти в коридор.

— Нет! — конвойный был непреклонен. — Только с разрешения суда, — и рукой указал на переднюю скамейку. Федорчук продолжал стоять возле двери, опустив глаза. Вдруг он попытался оттеснить конвойного и прорваться в коридор, но не тут-то было. Тот только этого и ждал, рукой остановил Федорчука и произнес металлическим голосом.

— Подсудимый! Я же сказал вам, без разрешения суда никто не выходит, — и предложил более миролюбиво: — Присаживайтесь на скамейку.

В этот момент за спиной конвойного в коридоре уже стояла судебная коллегия в полном составе, ожидая окончания разговора. Федорчуку ничего более не оставалось делать, как развернуться и вернуться к супруге, которая с тревогой наблюдала за происходящим. Вскоре торопливой походкой в зал вошел прокурор и процесс продолжился. Прокурор сразу же заявил ходатайство о взятии подсудимого под стражу и суд, недолго совещаясь, определил: Федорчука арестовать. Все это время он сидел, не поднимая головы. Вскоре конвойный ключом открыл дверь, и … Федорчук покорно зашел в клетку и присел на скамью подсудимых. Так Михаил Иванович оказался за решеткой. Свершилось то, чего он так боялся в последнее время.

Светлана, побледнев, проводила мужа взглядом. Выслушав прокурора, торопливо прочитавшего обвинительное заключение, судья закрыла заседание. Светлана, бросив прощальный взгляд на супруга, медленно вышла из зала. Ноги подкашивались, жить не хотелось.

— Все, — в самом мрачном отчаянии шепотом произнесла Светлана, все еще не веря случившемуся, – все, это конец. Я одна. Что мне теперь делать?

Возвратившись домой, Светлана первым делом приняла душ (это было для неё привычным способом привести мысли в порядок), и выпила несколько таблеток успокоительного. Вскоре пришло решение.

Защитники

— Купа! – внезапно пронеслось в голове молнией. Купа — это прозвище сокурсника в годы юности и учебы в университете. Это было тогда, а сейчас Купа превратился в Александра Петровича Куприянова.

Александр Петрович занимал высокий пост в прокуратуре области и имел влияние. В годы юности, а именно в период учебы в университете, Федорчук и Куприянов два года жили в одной комнате в общежитии и были закадычными друзьями на ниве круглосуточного преферанса и пива.

— Купа — это наше спасение! Ведь не мог он забыть Мишу и должен помочь, — решила супруга арестованного, выбирая одежду для визита в прокуратуру. На следующий день она стояла в приемной прокуратуры области и, слегка заикаясь от волнения, объясняла секретарю, что она к первому заместителю прокурора по неотложному делу, что они знакомы с детства и даже больше: мол, вчера с ним созванивалась и договорилась о встрече.

Секретарь недоверчиво слушала посетительницу, всем своим видом давая понять, что её слова — это не повод для того, чтобы отвлекать визитами столь высокое должностное лицо. Светлана почти уже отчаялась, как вдруг дверь открылась, и из кабинета выглянуло лицо столь желанного давнего знакомого.

— Александр Петрович! Саша! – воскликнула она, вскакивая с дивана.

Хозяин кабинета вопросительно взглянул на секретаршу.

— Говорит, что жена вашего сокурсника, — прояснила она ситуацию.

— Кого именно? – строгим тоном спросил прокурор.

— Миши … Миши Федорчука, — почти теряя надежду, пролепетала Светлана чуть осипшим голосом.

— Какого Федорчука? – суровый тон прокурора ничего хорошего не предвещал.

— Миши! Он с вами в одной комнате в общежитии жил!

Почти секунду прокурор обрабатывал в уме полученную информацию, взвешивая возможные последствия беседы с посетительницей и, наконец, решился. Он действительно два года вместе с Федорчуком делил все тяготы и лишения студенческой жизни в общежитии.

— А-а…, Федорчук! Миша! Конечно, конечно, помню, а как же?! Заходите! – сделав вид, что вспомнил, произнес прокурор, жестом приглашая Светлану пройти в кабинет. Секретарша с облегчением и с осознанием выполненного долга занялась своими делами, а Светлана с замирающим сердцем зашла вслед за прокурором в кабинет.

Аудиенция длилась недолго. Выслушивая сбивчивый рассказ, Александр Петрович смотрел на Светлану сочувствующим взглядом и, казалось бы, как-будто даже выражал готовность немедленно броситься куда-нибудь для спасения своего друга юности и преградить своим телом путь той беде, которая, как волна, разрушила семью, оставила сиротами детей, накрыв собою морально устойчивого, нежного и любящего супруга, внимательного и заботливого отца, который, как говорится, муху зря не обидит,

Физиономия прокурора выражала полнейшее удивление и даже почти возмущение судейскому беспределу, хотя Александр Петрович был прекрасно осведомлен об истории с Федорчуком, поскольку самым непосредственным образом имел отношение к делу: именно с его согласия в суд направили не уголовное дело, а материалы о применении к Федорчуку принудительных мер медицинского характера. Именно Александр Петрович своей подписью утвердил обвинительное заключение по делу Федорчука в умышленном убийстве при отягчающих обстоятельствах. Но Светлана об этом не знала и продолжала торопливо излагать свое горе.

— Хорошо! — оборвав ее на полуслове, решительно произнес прокурор. — Я все выясню, разберусь и приму надлежащие меры. Вот мой прямой номер, — прокурор поднялся с кресла и, передавая визитку, для пущей убедительности указал рукой на телефон на массивном столе. — Через денька два или три позвоните мне, все решим, не сомневайтесь, все будет хорошо, — заверил напоследок прокурор, провожая Светлану к дверям.

Воодушевленная столь теплым приемом, Светлана энергичной походкой вышла из прокуратуры и направилась домой. Будущее уже не казалось таким мрачным, и в конце тоннеля слегка забрезжил свет. Выждав с трудом два дня, она, затаив дыхание, набрала номер телефона, держа визитку перед глазами.

— Приемная прокуратуры области, — ответила трубка мелодичным женским голосом.

Чуть замешкавшись, Светлана произнесла:

— А можно Александра Петровича?

— Александр Петрович сейчас на совещании у прокурора области. Перезвоните, пожалуйста, через два часа, — нежная мелодия женского голоса продолжала ласкать слух.

— Я звоню по прямому телефону, в его кабинет, — решила уточнить Светлана.

— Нет-нет! — заверила сладчайшим голоском секретарь, — вы позвонили в приемную, пожалуйста, перезвоните через два часа.

Неукоснительно следуя совету секретаря, Светлана долго еще набирала номер, постепенно теряя надежду. Трубка молчала и не услаждала слух нежными мелодиями. Следующие два дня общения с секретарем привели Светлану Петровну к неутешительному выводу. Застать Куприянова в кабинете — задача почти невозможная, поскольку совещания, коллегии и даже командировки продолжались без перерыва все это время.

На третий день Светлана уже не звонила. Она все поняла. «Купа, Купа! – Как ты мог!» Лучик надежды погас. Все вернулось на круги своя.

Ночью Светлана не могла уснуть, и только к утру пришло решение: надо искать адвоката. Будучи натурой энергичной, Светлана решила не откладывать дело в долгий ящик. Долго искать не пришлось. Вскоре она сидела перед адвокатом и в который раз рассказывала о своем муже.

Сидящего напротив нее Владислава Дебрюкова Светлана знала с тех пор, когда он был сослуживцем супруга в следственном управлении. Бывший следователь, изгнанный из рядов милиции три года назад за компрометирующий проступок (интимная связь с подследственной), внимательно слушал рассказ.

Вскоре его терпение истощилось.

— Как судью зовут?

Светлана назвала фамилию.

Дебрюков озабоченно нахмурил брови, о чем-то раздумывая.

— Что? – не удержалась Светлана.

— Да судья никакая, к ней подхода нет.

— Что же делать? – испуганным шепотом спросила она.

— С такой катавасией надо менять судью, — безапелляционно ответил адвокат. — Надо менять, — еще раз повторил он, — другого выхода нет. Для этого мне надо примерно тысяч пять или семь, не меньше.

— Долларов? — нерешительно спросила Светлана, пытаясь собраться с мыслями.

— Ну конечно же! Не гривнами же, — с раздражением ответил адвокат.

— А почему так много? — удивилась Светлана через минуту мучительного раздумывания.

— Свет, ты ж понимаешь, придется выходить на председателя суда, а там! — Адвокат указал бровями на потолок, — мелочью вопрос не решишь.

— Ну хорошо! – согласилась Светлана, — допустим, заменим судью, а дальше что, дальше что будет? — несколько озадачено произнесла Светлана, находясь все еще в ошеломлении от услышанной суммы.

— Дальше тоже деньги понадобятся, здесь по-другому не получается, — задумчивым тоном произнес Дебрюков.

От этих слов супруга арестованного впала в полную прострацию. Адвокат продолжал еще что-то говорить, но Светлана уже его не слушала, обдумывая в уме, кто из знакомых или родственников может одолжить такую сумму. Сколько не пыталась вспомнить — таковых не оказалось.

— А можно потом деньги, когда Миша выйдет, ему сподручнее, он такой, что если надо, из-под земли достанет, а я вряд ли найду такую сумму, — пролепетала Светлана, жалобно глядя на защитника.

Адвокат с чрезвычайным любопытством посмотрел на Светлану.

— Это не-воз-мож-но! – протянул Дебрюков, вставая. — Мне что! Свои деньги тратить, что ли? — с наигранным возмущением произнес он.

— Нет, нет! — спохватилась Светлана. — Ну что вы! Конечно же, нет!

Оба замолчали. Адвокат барабанил пальцами по столу, намекая на занятость. Светлана пыталась еще что-то спросить, но мысли от барабанного стука крошились и исчезали. Вскоре она поспешно попрощалась и вышла из кабинета.

— Лучше бы я с ним не встречалась, — вспоминая встречу с адвокатом, пожалела Светлана. — Что-то мне не верится, какой-то он подозрительный, и главное — где же мне столько денег найти? Это же целых двадцать тысяч, если не больше. Тем более, деньги требовалось принести буквально завтра, и всю сумму сразу. Господи! Когда же закончатся мои мытарства? Бог с ними, с этими деньгами! Но как он мог! Как! Ведь обрадовался, когда ему рассказала про Мишу. Еще как обрадовался!

Конечно, Дебрюков, вида не подавал, но в действительности радовался.

Другие чувства скрыть можно, а вот радость рвется наружу, поэтому и мелькнула самодовольная ухмылочка у него, мол, теперь он как бы выше, чем Федорчук.

Время шло, и мытарства продолжались. День суда неумолимо приближался. Что делать? — этот мучительный вопрос не давал Светлане покоя. Сидеть, сложив руки, было невыносимо. Надо что-то делать! — все время повторяла она, машинально перелистывая лежащую перед ней записную книжку супруга.

Вечером того же дня, после телефонных переговоров с родственниками и знакомыми, наметилась одна кандидатура в защитники арестованного. Кандидатура была обнадеживающей, поскольку кабинет адвоката располагался в здании суда, где рассматривалось дело супруга. «Вероятно, он всех судей там знает», — надеялась Светлана, собираясь на встречу.

Утром следующего дня она стояла перед дверью и робко постучав, попросила разрешения войти.

— Ха-ха! — воскликнул молодой человек весьма вертлявого вида, — завидев Светлану в дверях. — Ха! — продолжал он улыбаться, потирая руки и демонстрируя ряд безукоризненных зубов. — Заходите, заходите! — лучезарно улыбаясь, вскричал адвокат. Выражение лица свидетельствовало о безграничной радости и излучало такой силы оптимизм, что заставило невольно Светлану сделать шаг назад.

— Заходите! — продолжая настойчиво приглашать, молодой человек выскочил из-за стола и подбежал к Светлане, пытаясь схватить её за обе руки, и почти насильно усаживая в кресло.

Ошеломленная приемом, Светлана только успевала поворачивать голову вслед за бегающим из угла в угол адвокатом.

Не давая ей опомниться, адвокат вскричал.

— Верю, очень даже верю, дорогая моя Светлана…

— Можно просто Света, — разрешила посетительница.

— Светочка! Знаю и сочувствую. Понимаю твое горе, очень понимаю, это же какая трагедия, я почти всю ночь не спал, когда узнал о том, что случилось с твоим мужем. Боже! – воскликнул он, воздевая руки к потолку, — какая несправедливость! Какой кошмар! Это просто кошмар! Как только вчера вечером позвонила мне твоя знакомая и попросила принять, так я сразу решил — буду помогать! Обязательно буду, и даже не сомневайся! — заметив смущенный взгляд Светланы, поспешил заверить молодой человек, бегая по кабинету.

— Моего мужа арестовали, а через три дня суд, — пыталась Светлана начать свой рассказ.

— Знаю! — оборвав на полуслове, заверил защитник. – Знаю и понимаю! Светочка! Отбрось все сомнения! — продолжал кричать адвокат. — Я обязательно помогу, закон на нашей стороне! Мы за правду и справедливость. Я заставлю этих судей выполнять закон, мы на всю страну такой резонанс дадим, я прекращу этот беспредел, можно сказать, произвол, всех чиновников привлечем к ответственности, я могу … даже дойти до президента, до генерального прокурора, мы с тобою … — тут адвокат внезапно запнулся, пораженный собственными горизонтами.

Воспользовавшись паузой, Светлана испуганно прошептала: «Может, не надо президента».

— Я вытащу его из тюрьмы! Ха! Через неделю он будет с тобою! Ха — ха! Дорогая моя Светочка! — продолжал хохотать адвокат. — Ты сможешь обнять своего любимого и желанного! Я даю слово адвоката! Все будет хорошо! – упиваясь своей радостью, продолжал он кричать, чуть ли не подпрыгивая на месте.

Эти слова «все будет хорошо» адвокат почти пропел, потирая руки в предвкушении чего-то очень соблазнительного.

— Я даю тебе, Светочка, гарантию! Сто! Нет, семьсот процентов! Он будет скоро с тобою, в теплой постельке, рядом, муженёк наш дорогой! — не унимался молодой человек, обнимая её за плечи.

Светлана дернула плечами. Отскочив от нее, адвокат продолжал говорить про гарантию, надежду и счастье, уже не обращая внимания на посетительницу.

Светлана молчала, слушая адвоката и ощущая нарастающую боль в голове. С каждым «ха-ха» боль становилась все острее и острее.

— Светочка! – адвокат вдруг остановился, как будто натолкнувшись на непреодолимое препятствие. — А кто дело рассматривает? Как судью зовут?

Светлана назвала фамилию.

Вселенская радость адвоката внезапно сменилась на неземную грусть. Он остановился и разочарованно посмотрел на Светлану. Похоже, «ха-ха» застряли у него в горле, отчего защитник испытывал отвращение, как будто съел что-то омерзительное и дурно пахнущее. Он плюхнулся в кресло.

— Господи! — подумала Светлана, испуганно глядя на адвоката, — что же это за судья такая? Почему мне так не везет?!

— Неужели все так плохо? — несмело спросила она.

Адвокат молча развел руками. — Ничем помочь не смогу, я в этом деле «пас»! — наконец-то с грустью проговорил оптимист, стараясь не смотреть на Светлану.

— Как?! – не поняла Светлана. – Почему?

— Я с этой судьей два дела провел, — нехотя разъяснил адвокат. — Знаю её хорошо, с ней не договоришься, мужа твоего не выпустит, посадит по самые, как говорится, помидоры. Она ментов не любит! Даже не сомневайся, готовься к самому худшему, может в Киеве можно будет что-то сделать, но не знаю, скорее всего, не получится. Нет-нет! Я не берусь, если был бы другой судья, тогда другое дело, тогда я бы все сделал, что можно, и что нельзя, а с ней … Нет, здесь я не помощник.

Светлана похолодела.

Что же мне делать? – прошептала она почти беззвучно.

— Не знаю, — пожал плечами адвокат. Прошла минута неловкого молчания.

— Ну что ж, — вздохнула она, вставая и еле сдерживая слезы, — я пойду.

— Конечно! — с облегчением воскликнул адвокат. — Если что, обращайся ко мне, всегда рад тебя видеть, — на прощание пробормотал адвокат.

Оказавшись в вестибюле, Светлана увидела свободную скамейку и решила немного отдохнуть, ибо силы оставили её.

— За что судьба так наказывает меня? Почему так сложно найти адвоката? Я же никогда не сталкивалась с этим, — пыталась она найти оправдание. Светлана действительно не могла понять всей сложности проблемы, ведь помнила слова супруга своего «этих адвокатов в городе, как собак «нерезаных».

Не знаю как относительно собак в этом городе (резаных и нерезаных), но добросовестного адвоката всегда найти трудно, сколько бы их не было. Но Светлана до последнего момента этого не знала, поэтому находилась в полном замешательстве. Времени оставалось все меньше и меньше, а адвоката не было. Где искать? Неизвестно. Через два дня суд! Что делать? Помочь никто не может!

К счастью, Светлана знала один верный способ, как найти правильное решение. Способ простой и элементарный. Надо отвлечься от проблемы и подумать о чем-то другом, тогда решение придет само собою, — думала она, глядя на снующих в вестибюле людей. О чем вспомнить? Она никак не могла выбрать. Вскоре в голове пронеслось — вишня! Конечно же, вишня!

В жизни Светланы было два события, о которых она вспоминала с особенным чувством. Первое – когда кормила грудью своих детей, а второе – когда собирала вишню. Про кормление детей думать не хотелось в такой ситуации, а вот о вишне вспомнилось.

Здесь требуется некоторое отступление.

Родилась Светлана Петровна глухой мартовской ночью в далеком 1957 году в селе Глубокое Татарбунарского района Одесской области. Роды происходили не в родильном отделении районной больницы, а в неказистом домишке, расположенном почти на самом берегу лимана. Весенняя распутица превратила дорогу, идущую в райцентр, в непролазное месиво, поэтому рожать Евдокии Савельевне пришлось дома. Роды прошли благополучно. Первой крышей над головой в жизни Светланы оказалась крыша родного дома, поэтому к своей «малой родине» она относилась с благоговейным и нежным чувством.

Светлана была женщиной простой, и жизнь её была построена тоже просто: дети должны быть накормлены, одеты и обуты, в доме — чисто, после чего все внимание мужу. Психологическими комплексами она не страдала, о бренности земного существования не задумывалась, поскольку такие мысли приходят в моменты ничегонеделания, а таких моментов в жизни Светланы Петровны не было и в помине.

При первой же возможности Светлана стремилась навестить своих стариков. Мать с отцом держали большое хозяйство и огород, в самом дальнем конце которого росли две вишни. Кто и когда посадил эти деревья – уже никто не помнил. То ли дед, то ли прадед. Вишни стареть не собирались, и каждый год давали отменный урожай.

С нетерпением она ждала, когда поспеют вишни. Наконец, наступал долгожданный день. Рано утром, почти с восходом солнца, она с корзинкой, босиком, подходила к вишням. Тишина, вокруг ни души. В этот момент вишня и Светлана Петровна были наполнены особенным чувством — она принимала от дерева плод. Принимала бережно, каждую вишенку клала в корзинку, как бесценный дар. Вскоре появлялась её «подружка» — так называла она сороку, которая прилетала на рассвете, и недовольно косясь, на птичьем языке неодобрительно выражалась в адрес незваной гостьи. Вскоре «подружка» успокаивалась, так как Светлана никогда не собирала урожай с верхних ветвей, оставляя вишню для друзей. Единственное, чего она никогда не могла делать, это резать кур. Чтобы избежать неприятной процедуры, просила соседа, курчавого цыгана, который, нисколько не смущаясь, с удовольствием совершал миссию куриного палача. Всегда учила своих детей — чужое не трогать! В суде Светлана Петровна никогда не была. Бог, как говорится, миловал. Поэтому ни разу не свидетельствовала.

Закрыв глаза, она вспоминала прошлогоднее лето. Вдруг до неё донеслись отрывочные фразы:

— Мне помог!

— Спасибо ему!

Корзинка уже была наполнена вишнями, когда Светлана начала прислушиваться к разговору.

Женский голос говорил:

— Мне Михаил Андреевич очень помог, все так сделал, слов у меня нет даже, какой молодец, одним словом — умница. Я вначале считала, что проиграю, ведь все говорили, что дело безнадежное, а потом вышло все наоборот, и только благодаря ему.

— Да-а, бывают же люди, — вторила ей другая.

Светлана подняла голову и посмотрела на говорившую.

Женщина продолжала.

— Я сначала не поверила ему, а потом вышло так, как он говорил. Он такой, что если не сможет помочь, сразу же тебе скажет, что нет. Не обманет, ему можно верить.

— Простите, — спросила Светлана. — Он адвокат?

Женщина замолчала и, повернувшись, посмотрела на Светлану.

— Кто? Михаил Андреевич? Да, адвокат, а что?

— Он ведет уголовные дела?

— И уголовные, и гражданские, он всякие дела ведет, – не задумываясь, поспешила ответить одна из женщин.

— Мне срочно нужен адвокат.

— Так идите же к Михаилу Андреевичу, его фамилия Пушкарев, он здесь, в этом здании, на седьмом этаже.

Женщины с любопытством смотрели на Светлану.

— Не бойтесь, — сочувственно произнесла одна из них, — смелее, идите к нему, если уж он не поможет, тогда вам никто не поможет.

Светлана с благодарностью закивала головой, пытаясь собрать последние остатки сил. Наконец, встала и направилась к лифту. Седьмой этаж, Пушкарев, — все время повторяла она, поднимаясь в лифте, чтобы не забыть фамилию. Выйдя из лифта, она прошлась по коридору, останавливаясь возле каждой двери и внимательно читая таблички на дверях. Когда нашла табличку с его фамилией, остановилась и, набравшись духу, постучала. Тишина. Светлана прислушалась, и через секунду вновь постучала.

Вдруг дверь открылась.

— Заходите, — сразу же предложил Пушкарев.

— Вы Пушкарев? – на всякий случай спросила Светлана.

— Рассказывайте, — не отвечая на вопрос, предложил Михаил Андреевич, и жестом пригласил присесть.

— Мое дело ведет судья Мевлудова, — прямо с порога начала Светлана, с тревогой ожидая реакцию.

— Ну и что?! – ответил Пушкарев, усаживаясь в кресло, — вы про дело свое рассказывайте, а не про судью. Про неё я буду рассказывать, а не вы. Судья, кстати, профессионал в своем деле. Мне часто приходится вместе с ней участвовать в процессах, ничего не могу сказать плохого про неё. Ну чего вы стоите, присаживайтесь.

Светлана, недоверчиво посмотрев на адвоката, медленно присела в кресло.

— Спасибо, — поблагодарила Светлана. Немного осмелев и с благодарностью глядя на Пушкарева, добавила. — Вы первый, кто не отказался от защиты, услышав фамилию судьи, пожалуйста, помогите мне, другого выхода у меня нет. Скоро заседание, мой муж арестован и мне нужен опытный адвокат.

— Сначала скажите, как ваша фамилия? – предложил Михаил Андреевич.

— Моя? – вдруг как-то замялась Светлана. — … Моя фамилия? … Федорчук!

— Федорчук? – переспросил адвокат. — Вы супруга следователя, Михаила Ивановича?

— Да, … я его жена.

— Я слышал, — только Пушкарев хотел сказать, что ему известно о происшествии с мужем, как Светлана, не выдержав, перебила:

— Говорят, что эта судья работников милиции не любит.

— Ну кто их любит, этих работников! — разведя руками, удивился Пушкарев. — Их никто не любит, разве что вы, уважаемая, но вам по должности положено милицию любить, — добавил Михаил Иванович, вздохнув. — У них такая работа, что вряд ли кто-то их возлюбит. Судью я хорошо знаю и уверен, что она поступит справедливо. Ей, по большему счету, все равно, работник милиции или другой человек.

— Но все-таки, — неуверенно произнесла Светлана, — про неё такое рассказывали!

— Я слушаю вас внимательно, — прервав на полуслове, предложил Пушкарев. — Рассказывайте о деле.

Она начала торопливо, как всегда, с самыми детальными подробностями рассказывать обо всех событиях последних дней. Пушкарев терпеливо слушал, не перебивая. Наконец Светлана, высказав все наболевшее, замолчала, выжидательно глядя на адвоката.

— Я с ваших слов сейчас не могу делать выводы, — начал было Михаил Андреевич. — Принесите обвинительное заключение, я прочитаю, и потом смогу говорить по существу делу, а сегодня мы, как говорится, на пальцах объясняемся.

На следующий день, точно в назначенное время Светлана стояла в коридоре напротив кабинете адвоката. Войдя в кабинет и поздоровавшись, она молча положила на стол обвинительное заключение.

— Так, — начал читать вслух Михаил Андреевич. – «Основанием для возбуждения уголовного дела явилось обнаружение в седьмом часу вечера девятого марта 2009 года в пивном баре избитого Резуна Владимира Александровича в бессознательном состоянии. Тридцать первого мая того же года досудебное следствие по делу было закончено. В ходе дополнительного расследования установлено следующее: Федорчук работал в должности старшего следователя по особо важным делам областного управления внутренних дел, являлся подполковником милиции. Шестого марта, в день своего рождения, Федорчук написал рапорт об увольнении по состоянию здоровья. На следующий день, седьмого марта, был издан приказ об увольнении Федорчука, проработавшего там восемнадцать лет и три месяца. Девятого марта, примерно в семнадцать часов, Федорчук …».

Пушкарев замолчал и принялся про себя читать, иногда делая пометки карандашом.

— …«вместе со своим знакомым Тарасенко прибыли в пивной бар, расположенный на улице Преображенской. Здесь они сделали заказ, употребив при этом спиртные напитки. После этого Тарасенко покинул бар, а Федорчук остался. Примерно в шесть часов вечера, между ним и барменом Безбородько возник конфликт по поводу оплаты заказа. При этом Федорчук отказывался произвести полную оплату в сумме пятьдесят шесть гривен и пятнадцать копеек, выражался нецензурной бранью в адрес бармена и официантки Мальчевой и высказывал угрозы расправой и увольнением с должности. В течение длительного периода времени он не прекращал своих умышленных хулиганских действий, грубо нарушавших общественный порядок и выражавших явное неуважение к обществу. При этом Федорчук, находясь в нетрезвом состоянии, умышленно нанес удар рукой по дверцам кухонного окна и разбил посуду: два пивных бокала, три стакана и три рюмки, общей стоимостью двадцать восемь гривен восемьдесят копеек. При этом обвиняемый не реагировал на замечания бармена о прекращении хулиганских действий и требования полной оплаты заказа, длительно и упорно продолжая свои противоправные действия. Примерно в восемнадцать часов двадцать минут, находившийся в пивном баре посетитель Резун сделал замечание Федорчуку. Федорчук, используя сделанное замечание как повод, стал избивать Резуна и желая наступления его смерти, нанес последнему несколько ударов кулаками и сбил его с ног. Затем ногами нанес множество ударов в область головы лежавшему на полу Резуну. При этом он оттолкнул бармена Безбородько, попытавшуюся прекратить избиение. Федорчук продолжал наносить удары кулаками и ногами Резуну в течение примерно пяти минут, и прекратил свои противоправные действия, когда пострадавший остался лежать в луже крови без движения, потеряв сознание. Получивший тяжкие телесные повреждения Резун, 1956 года рождения, был госпитализирован в городскую клиническую больницу города Одессы. Тринадцатого марта 2009 года в половине пятого вечера Резун, не приходя в сознание от полученных повреждений, несовместимых с жизнью, скончался в больнице. Согласно заключению судебно-медицинской экспертизы, смерть Резуна наступила в результате открытой черепно-мозговой травмы в виде переломов костей свода и основания черепа с кровоизлиянием в оболочки и ушибом головного мозга».

Все-то время, пока читал обвинительное заключение, Пушкарев чувствовал взгляд Светланы. То и дело вздыхая, она неотрывно смотрела на него. Закончив читать, Пушкарев поднял голову и, стараясь не встречаться взглядом, почти выдавливая из себя слова, пробормотал:

— К сожалению, я вынужден отказать. Я не могу.

— Но почему? – Светлана никак не могла поверить в случившееся.

— Вы знаете, не могу, поймите меня правильно, просто не имею такой возможности, сейчас очень много работы. В Одессе достаточно опытных адвокатов, поищите кого-нибудь другого, наверняка кто-то согласится.

Светлана, опустив голову, пыталась собраться с мыслями. Наконец, с трудом произнесла.

— Так ведь никто не соглашается, Михаил Андреевич, вы для меня были последней надеждой, а теперь и вы?

Пушкарев, стараясь не смотреть на неё, молчал.

С трудом сдерживая слезы, Светлана еле слышно жалобно прошептала, – помогите, пожалуйста.

Пушкарев неловко дернулся и, нагнувшись, открыл нижний ящик стола и начал вытаскивать папки с бумагами одну за другой на стол.

— Что же мне делать, а? – Светлана продолжала смотреть умоляюще.

— Здесь требуется много времени, а я очень занят, поймите меня! — оправдывался Пушкарев, стараясь не смотреть на посетительницу. — Нет, извините, не могу, — более категорично повторил он, вставая.

Светлана со вздохом поднялась. Михаил Андреевич развел руками, как бы говоря: при возможности обязательно помог бы, и рад бы, но ничем помочь не могу.

— Я поняла, я поняла, — растерянно твердила Светлана, медленно выходя из кабинета.

Пушкарев подошел к окну, о чем-то думая. Через минуту присел в кресло, потом сразу же вскочил и начал ходить из угла в угол.

— Ну вот, теперь он под стражей, судья арестовала, … добегался. Если суд берет под стражу в судебном заседании — это очень плохой признак. Значит, подзащитный после приговора там и останется. Вот так! — вздохнул Михаил Андреевич. — И никто не хочет защищать, надо же, тем более, такой резонанс, и статьи в газетах. Нет, я правильно сделал, там такое убийство очевидное, что… Ну чем бы я ей помог? И не хочу!

— Черт! — вдруг вырвалось у него, когда он заметил лежащее на столе обвинительное заключение, — она же забыла!

Схватив бумаги, он выскочил из кабинета и помчался к выходу в надежде догнать Светлану. Тщетно. Ее и след простыл. Тяжело дыша, Пушкарев вернулся и с досадой хлопнул бумагами по столу. — Надо же, забыла!

Она пришла через два дня. Поднялась на седьмой этаж и опустилась на скамейку. Мытарства последних дней так измучили её, что она чувствовала себя совсем несчастной.

Когда человек испытывает несчастье, ему хочется не жалости, а сочувствия. Как только почувствует человек, что рядом находящийся готов разделить с ним горе, взять на свои плечи половину страданий, так сразу же легче становится на душе. Это как маленький ребенок, расплакавшись, вдруг замолкает и начинает улыбаться, когда возьмешь его на руки и прижмешь к себе. Если никто не прижимает к груди, тогда приходится самого себя жалеть. А ведь это дело бесполезное и напрасное. Более того, когда сам себя жалеешь, становится еще грустнее, настолько, что хочется умереть. Никто Светлану Петровну не прижимал к груди и не говорил слова сочувствия, поэтому в тот момент ей было особенно грустно и одиноко. Ужасное и мерзкое состояние души человеческой, когда в момент несчастья никого рядом нет.

— Я ведь почти сиротой осталась, — тихонько всплакнула Светлана.

Это было правдой. Её родители, рано умерли, а через полгода и тетка её, а потом и родной брат, пьяница беспробудный. И все это на протяжении двух лет, как будто ураганом всю родню смело в пропасть. Каждые полгода похороны. Только придет Светлана немного в себя, как опять поминки, только успевай их организовывать. Тут еще и несчастье с мужем, что окончательно добило её. Здесь уже никакие таблетки помочь не могли. Получилось так, что кроме Миши и детей, больше родных и не осталось. Правда, были еще родственники в Запорожье, но они были такими дальними, что вроде бы как-то уже и не родственники.

Михаил Андреевич, находясь в этот момент в кабинете, вдруг услышал чьи-то всхлипывания. Отложив ручку в сторону, он встал, открыл дверь и вышел в коридор. Заметив сидящую на скамейке женщину, подошел к ней, сразу узнав в ней Светлану. Почувствовав прикосновение руки, она отняла ладони от лица и взглянула на него. Глаза были полными слез.

— Заходите, чего же вы здесь сидите? – с участием произнес Пушкарев, помогая подняться на ноги и почти прижимая её к груди.

— Я опять пришла, — сквозь всхлипывания шептала Светлана, покорно следуя за Пушкаревым.

Следующие три дня Михаил Андреевич провел, изучая уголовное дело. Времени было в обрез, поскольку заседание перенесли всего на три дня, которые пронеслись как три минуты.

Зайдя ровно в десять часов утра в зал, Михаил Андреевич за решеткой увидел незнакомого худощавого мужчину, одетого в темную рубашку и темно-синие спортивные брюки. Мужчина был с бородой. Сразу же мелькнула мысль – «я пришел не в тот зал». Присмотревшись к подсудимому, Пушкарев с трудом узнал Федорчука. Вся мясистость его лица пропала, багровый цвет сменился бледностью. Федорчук похудел примерно килограмм на десять, не меньше, — так определил Пушкарев, глядя на подзащитного. Тот сидел на скамье подсудимых, угрюмо глядя в пол. Почувствовав взгляд, подсудимый приподнял голову и, увидев Пушкарева, резко поднялся со скамьи и приблизился к решетке. Он сразу узнал Михаила Андреевича. Обхватив руками прутья решетки, Федорчук настороженно смотрел на адвоката.

— Ваша супруга попросила меня участвовать в деле, так что я буду вас защищать. Вы согласны? – поинтересовался Пушкарев.

— Да, да, я согласен, — быстро ответил Федорчук, — только помогите! А что еще она говорила вам?

— Рассказала, что с вами произошло, а так… больше ничего не рассказывала. Материалы дела я просмотрел, после судебного заседания приеду к вам в следственный изолятор, там и поговорим.

— Хорошо, — согласился Федорчук.

В зал вошли судьи, судебный процесс начался и сразу же закончился, Михаил Андреевич попросил перерыв для более детального ознакомления с делом и встречи с подзащитным. Участники процесса сошлись в едином мнении: исследование доказательств необходимо начинать с допроса потерпевших и свидетелей, потом исследовать материалы дела и в последнюю очередь приступить к допросу Федорчука, коль тот наотрез отказался признавать свою вину. Заседание перенесли на два дня. На следующий день Михаил Андреевич был уже у Федорчука.

Свидание

Первая встреча с Федорчуком в следственном изоляторе закончилась ничем. Недоверчиво слушая адвоката, он то и дело упрямо твердил.

— Я не убивал! Слышите? Не убивал его! — Федорчук все время повторял одно и то же, как заклинание. – Поверьте мне! Михаил Андреевич! Я никогда этого человека не знал, почему я должен его убивать?

Федорчук метался из угла в угол, обхватив руками голову и повторяя сквозь зубы. — Что делать, что же делать?

Вдруг он внезапно остановился перед Пушкаревым, и тихо произнес, пристально глядя ему прямо в глаза: – Послушайте! Я не буду сидеть пятнадцать лет! Слышите! Не буду!

Выдержав взгляд, Михаил Андреевич молча начал собирать бумаги в папку.

— Надо что-то делать! Михаил Андреевич! – перешел на просительный тон подсудимый, не сводя глаз с адвоката. — Пусть Светка моя продает нашу квартиру, или где-то находит деньги, надо идти к судье, договариваться с ней, чтобы выпустила, другого выхода нет. Машину пришлось продать через три дня после происшествия. Деньги были срочно нужны. Теперь денег уже нет.

— Во-первых, — спокойно произнес Михаил Андреевич, неторопливо складывая бумаги в портфель, — не надо нервничать, давайте не будем торопиться все распродавать и спокойно во всем разберемся.

— Давайте! – согласился Федорчук.

— Во-вторых, кто пойдет к судье?

— Ну, наверное, вы! — обескуражено ответил Федорчук.

— Я? Я не пойду.

— Почему? Вы же мой защитник?

— Я не пойду, потому что эта судья не понимает язык жестов, то есть денег. Скажите, — спросил Михаил Андреевич в свою очередь, — а вы? Будучи на свободе, пытались договориться с ней?

— Пытался.

— Ну и как? – поинтересовался защитник.

— Никак, — вздохнул Федорчук, — не получилось.

— Правильно, и не получится, с ней надо говорить совершенно по -другому. – Встретив непонимающий взгляд подзащитного, Пушкарев неторопливо разъяснил. – Судью убеждают доказательствами и фактами, а не жестами. Кстати, она профессионал высокого класса, поэтому деньги для неё — вопрос второстепенный, если не третьестепенный, главное — это исполнение своего долга.

— Своего долга? Михаил Андреевич? — Федорчук усмехнулся. — Очнитесь, вы на земле, а не в космосе, на зем-ле! — по слогам произнес бывший следователь, — а вы говорите — долга! Какого долга!? О чем вы!

— Ну, знаете ли, — с обидой ответил Пушкарев, — сейчас не время читать мне нравоучения, мы собрались для того, чтобы вместе обдумать нашу позицию по делу. Своим поведением в судебном заседании вы причиняете себе вред, я имею в виду ходатайства об отводе суда, о замене адвокатов, о дополнительном расследовании. Все понимают, что эти ходатайства направлены только лишь на затягивание судебного процесса, но затянуть надолго все равно не получится. Поэтому сами же себе причинили вред!

— Почему вред? — удивился Федорчук.

— Потому что так настроили против себя суд, что вас воспринимают не как человека, оказавшегося в плену обстоятельств, а как преступника, стремящегося уклониться от наказания. В такой ситуации я не смогу реализовать свои намерения, будучи связанным по рукам и ногам вашим поведением. И еще. Человеческий фактор. Внутреннее отношение судьи к подсудимому во многом определяет меру наказания, поэтому задачей защитника является формирование позитивного отношения судьи к подсудимому. А вы своим поведением добьетесь того, что защитник не сможет помочь вам. Поэтому я предлагаю — бесспорные и очевидные факты необходимо признать.

— Ничего не буду признавать! – с вызовом упрямо ответил Федорчук. — Я не самоубийца!

— Ну, как хотите, — Михаил Андреевич сухо попрощался и направился к выходу. Как только Пушкарев вышел на улицу, к нему подошла Светлана, все это время терпеливо ожидавшая окончания встречи.

— Ну что? – с надеждой спросила она.

— Ничего, — ответил с недовольным видом Пушкарев, — нет взаимопонимания. У него своя логика, он слушать меня не хочет, поэтому, Светлана, не знаю, как я буду защищать, если он такой упрямый.

— Ох! — вздохнула Светлана, — он всегда был таким. Но вы, пожалуйста, попытайтесь еще раз, Михаил Андреевич! — умоляюще попросила Светлана, заглядывая ему в глаза, — пожалуйста!

— Хорошо, — после некоторого раздумья согласился Пушкарев, — я попробую. Не переживайте, я сделаю все, что смогу.

— Михаил Андреевич! Кто же будет за него переживать, как не я? Ведь он там один, без меня. Как он хоть выглядит?

— Немного похудел, бриться перестал, а в остальном все без изменений, — заверил защитник.

— С кем он сидит там?

— Заверяю вас, Светлана, опасности он не подвергается. В камере два таможенника и председатель сельсовета. Как говорится, тюремная интеллигенция. Ну что? Я пойду?

— Нет, пожалуйста, подождите! Вы единственная ниточка, которая связывает меня с ним. Не уходите!

Светлана не хотела его отпускать. Через минут десять измученный расспросами Пушкарев, извинившись, пытался освободиться. Попрощавшись, он развернулся и направился домой, но далеко ему уйти не удалось. Светлана догнала его, и расспросы продолжились. Еще долго они стояли возле стен следственного изолятора. Вскоре на землю спустились сумерки.

Майя

На следующий день начали допрашивать первого свидетеля — администратора бара Безбородько Майю. На середину зала вышла женщина, на вид ей было около тридцати пяти. Заметно волнуясь, она обеими руками ухватилась за трибунку, и выжидающе посмотрела на судью.

— Свидетель, расскажите, что вам известно по делу?

Молчание.

— Свидетель! Что вы молчите? Рассказывайте, что произошло в баре девятого марта. Не молчите, — напомнила судья.

— В пивном баре, — сбивчиво начала свой рассказ Майя, — я работаю барменом три года. С Резуном Володей я знакома, как с постоянным посетителем, который всегда вел себя прилично и вежливо. Девятого марта я заступила на смену в восемь часов утра. Володя пришел примерно в пять часов вечера. Сел за ближайший от барной стойки столик и заказал пиво. Посетителей практически не было. Затем в бар прибыли ранее мне незнакомые Федорчук и Тарасенко. Я заметила, что оба были в состоянии алкогольного опьянения, степень которого я не могу определить. Они заказали два бокала пива, рассчитались и сели за первый столик у входа в бар. Затем Тарасенко заказал сто грамм водки, заплатил пять гривен и сказал мне, что денег у него нет, а эти пять гривен ему дал друг. Немного позже они сделали заказ: две порции мяса на кости, две порции картошки «фри», два салата, еще два бокала пива и две порции водки, — сто и пятьдесят грамм, на общую стоимость пятьдесят шесть гривен пятнадцать копеек. Когда официант исполнил заказ, я тут же подошла к мужчинам и попросила их рассчитаться, предоставив им счет. Мужчины обиделись на то, что я им не доверяю, и сказали мне, что у них деньги есть, но они рассчитаются, когда покушают. Позже я увидела, что мужчины спокойно поднялись и стали выходить из бара. Я пошла следом за ними и попросила рассчитаться. Тарасенко ушел, а Федорчук вернулся за свой столик и стал тщательно изучать счет. Прочитав счет, он согласился с ним, но заявил, что за мясное блюдо он платить не будет, так как оно не соответствует качеству. Я ответила ему, что раз он съел это блюдо, то обязан за него платить. Я видела, что мясо было съедено, на тарелке оставались только остатки еды. Однако Федорчук заявил, что он все равно не будет платить. Я в вежливой форме стала настаивать на оплате. Он достал из бумажника двенадцать гривен. Я сказала, что этого мало. После этого Федорчук, сидящий напротив меня, стал раздражаться и выражаться нецензурной лексикой, угрожал «ты здесь работать не будешь», а потом потребовал вызвать милицию. Я согласилась и сказала «Вызывайте!». Федорчук направился к телефону, но я не разрешила воспользоваться аппаратом, потому что мне нужно было позвонить. Когда говорила по телефону, я услышала резкий удар по дверцам окошка между кухней и залом, от которого окошко распахнулось и грязная посуда, находившиеся на подоконнике, посыпалась на пол и разбилась. Я бросила телефон, вбежала в кухню и через окошко увидела Федорчука, а потом сразу звук падающего тела. Выскочив из кухни, увидела возле барной стойки подсудимого. Володи в поле моего зрения не было. По телодвижениям Федорчука я поняла, что он бьет Володю ногами. При этом он говорил фразу типа: «Что ты здесь крутишься под ногами». Криков я не слышала. Я двумя руками схватила Федорчука, пытаясь оттащить его в сторону. Он меня оттолкнул. Я сразу же бросилась звонить в милицию. Позвонив, вернулась к барной стойке и тут увидела, что Володя лежит лицом в луже крови. Возле него стоял Федорчук, он был испуган и говорил: «Что я наделал?!». Тогда я побежала вызывать «скорую помощь». В это время прибыли четыре милиционера и стали проверять документы у Федорчука.

После вопросов прокурора наступила очередь Михаила Андреевича.

— В каких отношениях вы были с погибшим?

— Я? – переспросила Майя растерянно. – В никаких. У меня с ним отношений не могло быть, я администратор бара, а он посетитель.

— Сколько времени вы были знакомы друг с другом?

Безбородько задумалась на мгновение.

— Ну… года два или три, я уже точно не помню.

— Если вам что-то известно про Резуна, о его семье, детях, расскажите.

— Я ничего про него не знаю, слышала, что у него где-то есть семья, но конкретно ничего не знаю.

— Вы часто называли Резуна по имени Володей, — может ли это свидетельствовать о более близких отношениях с Резуном?

Майя покраснела и, глядя на судью, почти прошептала.

— Он был просто посетителем, у меня отношений не было.

Судья:

— Товарищ адвокат! Пожалуйста, спрашивайте по существу, не надо больше касаться отношений, суд выяснил их в полном объеме, продолжайте!

— Вы в своих показаниях утверждали, что Федорчук полностью съел блюдо, которое заказал.

— Да, а что?

— Вы утверждаете?

— Да, конечно.

— Вы участвовали в качестве понятой при осмотре места происшествия?

— Да, кажется, но я точно не помню.

— Но все-таки уточните, принимали участие или нет? – настаивал Пушкарев.

Поколебавшись секунду, свидетельница проронила:

— Да, принимала … возможно, но сейчас не помню точно.

— Скажите, пожалуйста, в протоколе осмотра следователь отразил все правильно?

— Наверное … я не знаю.

— Но вы читали протокол, прежде чем подписывать его?

— Кажется, читала.

Пушкарев не выдержал.

— Безбородько! Почему вы на вопросы прокурора всегда отвечали конкретно и утвердительно, а на мои вопросы отвечаете так: «кажется, наверное, возможно», чем вы можете это объяснить?

— Да, действительно, — судья подняла голову, оторвавшись от чтения дела. — Свидетель! Поясните, почему?

— … Я не знаю, наверное, так получилось.

— Хорошо! — удовлетворилась судья и, обращаясь к адвокату, произнесла: — Продолжайте, пожалуйста.

— Скажите, свидетель, Федорчук платил деньги?

— Да, он заплатил часть денег, а за то, что съел сам, не хотел платить.

— Почему? Как вы думаете?

— Не знаю, этот вопрос надо задать Федорчуку, а не мне.

— Федорчук! – обратилась к нему судья. — Вы подтверждаете показания свидетеля?

Федорчук с усилием поднялся и хриплым голосом произнес.

— Нет, не подтверждаю, она неправду говорит, я не притрагивался к еде, а за то, что мой товарищ употребил, я полностью рассчитался.

После допроса свидетеля заседание закончилось. Майя вышла из здания суда и направилась домой. Стал накрапывать дождик. Ей стало холодно, и она загрустила.

— А вокруг тишина, — прошептала она, ощущая полное одиночество и вспоминая, как с Володей познакомилась два года назад. На работе Майя никогда ни с кем не знакомилась, тем более, в пивном баре. Но произошел один случай. Тогда, в феврале, было очень морозно. В баре никого не было, когда он в первый раз пришел. Вначале не обратила на него внимания, но потом, когда тот щедро рассчитался, заплатив в три раза больше, взглянула на него. На следующий день он опять пришел, с букетиком. Последний букет дарили Майе много лет тому назад. Когда? – она уже и не помнила.

Ей смертельно захотелось курить и она, спасаясь от дождя, забежала в кафе. Заказав кофе и закурив сигарету, принялась отгонять невеселые мысли. А мысли, когда они невеселые, имеют свойство возвращаться вновь и вновь, и прогнать их практически невозможно.

Безрадостные мысли у Майи были потому, что путь её лежал к дому бывшей свекрови, неподалеку от суда. Шесть лет назад она развелась с мужем. До свадьбы Майя жила с родителями и родным братом в двухкомнатной квартире. В тот день, когда выходила замуж, все радовались, мол, теперь у нее свое жилье, а у брата будет своя отдельная комната. Возвращаться после развода в родительскую квартиру Майя не могла. Это было невозможно.

— Никогда! — решила она раз и навсегда. — Не вернусь! У меня тоже гордость есть! Славу Богу, есть ребенок.

После развода Майю не выгнали из дома, оставили вместе с ребенком проживать у свекрови, и на том спасибо. Им выделили комнатку с кухней. Поэтому приходилось благодарить каждый раз, когда случайно сталкивалась со свекровью. По этой причине старалась как можно реже встречаться с ней. Так и жила Майя. Они же не хотели, чтобы она жизнь свою личную устроила, поэтому держали при себе, так, на всякий случай, чтобы под контролем была, чтобы никого не было у нее. К себе привести Володю не могла, свекровь тотчас бы её прогнала, а куда уходить? Ведь некуда. Домой не вернешься, гордость не позволяла. Бывший муж — ему все равно, он уже вторую жену поменял, ему можно приводить, он свой, а ей нельзя, она бывшая невестка. Поэтому приходилось жить, как мышка в норке, так, чтобы не дай Бог, не прогневить. Встречались в гостинице, где Володя останавливался, когда приезжал в Одессу.

— Вроде добрый, заботливый, мне хорошо с ним, — надеялась Майя до определенного момента, но как-то раз, когда Володя принимал душ, она открыла тумбочку возле кровати и увидела распечатанную пачку контрацептивов. С тех пор в гостиницу больше не приходила, вспоминая, как презрительно коридорная на неё смотрела.

— Да! Он был для меня, — вздохнув, продолжала вспоминать Майя, — ну если не счастье, так хотя бы мужчина, чтобы не быть одной. Одиночество – вещь такая, уж очень мучительная для меня, особенно, когда весь день на работе, как белка в колесе, вроде бы целый день кто-то рядом, а наступает вечер, ребенок уснул и ты снова одна, остается только со стенами говорить. А стена ведь не откликнется, промолчит и все стерпит. А вот это «все стерпит» для Майи в последнее время было невыносимо, потому, как терпеть ей смертельно надоело.

Майя вышла из кафе и направилась домой.

— Жилья нет, поэтому и счастья нет! – внезапно воскликнула Майя и сразу же осеклась. Она остановилась и огляделась. Хорошо, что никого рядом нет, иначе бы могли подумать, что заговариваюсь.

Если бы кто-то находился рядом с Майей в тот момент и услышал крик её души, наверняка подумал бы: – «Стало быть, твое счастье заключается только в своем жилье!?».

— Не только! – возразила бы Майя, — но в этом тоже счастье есть. Это кому как. Счастье — это когда душа радуется, а моя душа радовалась бы только в одном случае, – при наличии своего личного, собственного жилья, чтобы не терпеть и никому не быть обязанной. Чтобы никогда, слышите? Никогда! И никто не смог попрекнуть. Свое – это свое, и в этом тоже счастье есть. Для меня счастье — когда муж свой! И дом свой! И на том стою, как на основании всей моей жизни, потому что мне другого не дано! – произнесла бы самозабвенно эту фразу, если бы её кто-то спросил. Произнесла бы как клятву, как предсмертное послание, как последнее слово.

— И Бог мне свидетель! – добавила бы она окончательно.

Конечно, настоящее счастье Майи состояло в другом. Счастье находилось совсем рядом. Девочка была красотой неописуемой, можно сказать, божественной, как говорится, ни в отца, ни в мать, а в Деву Марию, поэтому и прозвали Машенькой. Свекруха тоже понимала в этом толк и внучку держала при себе. С такой красотой, — надеялась свекровь, — старость моя будет обеспечена.

Как только Майя вспомнила про ребенка, так сразу же невеселые мысли испарились, как будто их и не было. Ей захотелось быть рядом со своим счастьем. Она ускорила шаг. Через мгновение к ней опять вернулись воспоминания о событиях сегодняшнего дня.

Когда рассказывала суду, в сторону клетки не оборачивалась, до такой степени Федорчук был ей ненавистен. Только один раз, слегка повернув голову, мельком посмотрела на него и не … узнала. Какой-то незнакомый бородатый мужик. Но как только посмотрела, сразу же решила: — промолчу! Никому не расскажу о том, как месяц тому назад, возвращаясь с работы домой, вдруг почувствовала чей-то взгляд.

Кто-то следовал за ней и смотрел пристально в спину. Она ускорила шаг. Скосив глаза, в стеклянной витрине увидела отражение какого-то мужчины, который шел за ней.

За ней шел подсудимый, в кармане нащупывая пальцами две купюры по сто долларов.

— Наверное, — нерешительно предполагал Федорчук, — ей хватит двести долларов, чтобы сказать суду, мол, я заплатил все, как положено.

— Можно с вами поговорить? – приблизившись к Майе, попросил Федорчук.

Слегка повернув голову, Майя узнала догонявшего.

— Нет! – отрывисто ответила она. — Мне не о чем говорить с вами!

— На минутку, — взмолился Федорчук.

— Нет! — отрезала Майя и, ускорив шаг, почти побежала.

— Пожалуйста, ну что вам стоит, я же на минутку, — еще раз взмолился Федорчук вслед убегавшей Майи.

— Отстаньте от меня!

Федорчук замедлил шаг и сразу же успокоился.

— Ну и черт с ней! Подумаешь, какая цаца! Мне двести долларов тоже не помешают.

Он еще какое-то время машинально шел вслед за Майей, после чего свернул в первый переулок и направился домой.

Улица Марата, 52

Прошла неделя после последнего заседания. В понедельник Михаил Андреевич с утра направился в следственный изолятор. День обещал быть ясным и солнечным.

Ожидая, когда конвоир приведет подзащитного, Михаил Андреевич стоял возле окна и через решетку любовался краешком синего неба. Вдруг раздались шаги, и в кабинет быстрым шагом вошел Федорчук.

— Это же неправда! – вскричал Федорчук, как только оказался в кабинете. — Это же наглая ложь! Как Безбородько могла такое говорить!

Пушкарев продолжал молча стоять возле окна.

— У людей совести нет, разве так можно? – все еще не мог успокоиться Федорчук.

Михаил Андреевич повернулся к нему и протянул руку.

— Правда у всех своя, Михаил Иванович. У нее своя, а у вас своя, поэтому возмущаться не надо, давайте лучше перейдем к делу, — предложил Пушкарев.

Но разговор по существу не получался. Федорчук с угрюмым видом неохотно отвечал на вопросы, сидя на прикрепленном к полу табурете, и подперев голову руками, смотрел в одну точку, не поднимая глаз. Все его жесты, реплики, выражение лица — всё говорило о смертельной усталости. Ему теперешняя жизнь так опостылела, что обсуждать обговоренное и обдуманное тысячу раз, желания и душевных сил не было. Его тревожила и беспокоила совсем другая мысль.

— Надо заявить ходатайство об изменении меры пресечения, чтобы меня освободили. Вы не представляете себе, Михаил Андреевич, как мне трудно — в невыразимой тоске чуть ли не простонал Федорчук. — Я же могу здесь встретиться со своими прежними обвиняемыми! Представляете, какая картина! Если меня кто-то увидит и рассмеется в лицо, я не выдержу! Вот чего боюсь больше всего. Я не выдержу этого, — тяжело вздохнув, проговорил он снова, просто не выдержу. Поэтому и бороду себе отрастил, чтобы не узнали.

— Нет! – решил про себя адвокат, наблюдая за подзащитным, — его беспокоит совсем другое.

— Михаил Иванович, — начал Пушкарев, — судья не будет менять решение через три недели после ареста. Это невозможно и для этого необходимы веские основания, к примеру, тяжелое заболевание, необходимость специального лечения в стационарных условиях, а таких оснований, надо полагать, нет! Кстати, как у вас со здоровьем?

— Пить я бросил сразу после того, как все случилось, не курю. Живу более трех месяцев в правильном режиме и под охраной, так что на здоровье не жалуюсь. Все в норме, — усмехнулся Федорчук. — Лучше мое дело было бы не уголовным, а столько здоровья мне ни к чему сейчас, в теперешней ситуации.

— Удивительно, — думал адвокат, слушая в пол-уха Федорчука, — получается, что для него здоровье сейчас — не главное! Главное — это здоровье, — все любят повторять сие словосочетание, как заклинание. Тогда почему люди рискуют тем же здоровьем, свободой, и даже жизнью ради денег, ради материального благополучия? Почему? Получается так, что главное все-таки деньги. Только из-за них человек будет рисковать своим здоровьем, своей свободой, жизнью, наконец.

— Кроме того, Вам необходимо выразить свое отношение к гибели человека, к Резуну! – напомнил Пушкарев.

Федорчук замолчал, испуганно глядя на адвоката, и нерешительно спросил: — раскаяться?

— Сами подумайте! Вы же живой, а он мертвый! – несколько озадаченно ответил адвокат.

— Я боюсь … даже думать, — ответил Федорчук почти шепотом. — Не знаю, — наконец-то выдавил из себя, — что вам и сказать.

— Мне необязательно, а вот суду желательно знать. Подумайте над моими словами, время еще есть. На сегодня пока все, у меня еще много других дел, поэтому надо выходить на свободу.

Федорчук поднялся и, протягивая руку, произнес:

— У меня одна просьба будет, очень Вас прошу.

— Что это? — Пушкарев опустил глаза и увидел в руке скатанный в трубочку листок бумаги.

— Это записка. Моя знакомая, Татьяна Павловна, живет на улице Марата, в частном доме, это примерно в районе Ленпоселка. Я прошу вас, Михаил Андреевич, не сочтите за труд. Я адрес написал, пожалуйста! — умолял подзащитный, — передайте записку! Для меня это очень важно, поверьте. А кого-то попросить я не могу, только вас. Пожалуйста! Я потом все объясню!

— Вот главное беспокойство его души! — глядя на подзащитного, пришел к выводу Пушкарев и тотчас расстроился. Мысль о том, чтобы ехать вечером к незнакомым людям, а тем более из следственного изолятора с запиской от арестованного, Михаилу Андреевичу совершенно не понравилась и более того, показалась отвратительной. Он проголодался, а дома его ждал ужин. Встретив жалобный взгляд Федорчука и сделав над собой усилие, Пушкарев согласился.

Выходя из следственного изолятора, Михаил Андреевич вспомнил, как он говорил помощнице Танечке по этому поводу.

— Никогда, Танюша, никогда не соглашайся на предложения передать записку или еще что-нибудь. Это опасно. А твоя безопасность превыше всего. Запомни это раз и навсегда. Безопасность — это закон.

— Ну, а если в записке просто написано типа: люблю, целую, — тогда в чем здесь криминал, Михаил Андреевич?

— Криминала, конечно, нет, но могут отстранить адвоката от участия в деле за нарушение правил посещения следственного изолятора, за вынос записки, и получится так, что ты и человеку не помогла, и вдобавок ему придется тратить деньги на очередного адвоката. Поэтому, если невозможно отказаться, тогда возьми ручку и лист бумаги, и напиши своей рукой все, что твой подзащитный хотел передать на свободу. Тогда это будет твоя записка, а не арестованного.

— А вы как поступаете в таких случаях?

— В подобных случаях, как правило, наотрез отказываюсь, потому что не знаешь, как тебя встретят с такой запиской. Допустим, примут очень хорошо, но непременно на память оставят послание от родного человека, который на нарах в следственном изоляторе сидит. Потом следователь производит обыск квартиры и находит послание. Сразу же поинтересуется у родственников, откуда записка от арестованного? Ведь он под стражей и переписка без разрешения следователя запрещена. Хозяева квартиры ответят сразу же: — «как откуда? Так ведь адвокат принес». Зачем мне эти неприятности?

Но здесь был исключительный случай – перед ним находился следователь, пусть и бывший, и обыск не предвиделся, дело рассматривалось в суде.

Когда Пушкарев вышел из следственного изолятора, стало уже темнеть. Погода резко изменилась. Когда он входил в тюрьму, ничто не предвещало ненастье, солнечный свет веселил душу и сердце. Когда вышел на свободу, все изменилось, небо заволокло серыми, свинцовыми тучами, поднялся ветер, а вслед за ним тучи пыли и опавших листьев. Пушкарев подошел к своей машине и прежде, чем открыть дверцу, прочитал: — «улица Марата, пятьдесят два». Он знал, где расположена эта улица, поэтому решил все-таки сегодня посетить адрес, чтобы не откладывать на завтра. Когда Михаил Андреевич оказался на Ленпоселке, стемнело окончательно и начал накрапывать дождик. Он свернул на улицу Марата и начал смотреть по сторонам, пытаясь отыскать пятьдесят второй номер. Дождь становился все сильнее и сильнее. Вдруг погасли лампы на столбах освещения, и наступила кромешная тьма, только фары автомобиля освещали путь. Наш путешественник начал нервничать, оказавшись в незнакомом районе.

— В этом городе самый заурядный дождик превращается в природный катаклизм, — думал с досадой Пушкарев. — Раз начался дождик – значит, отключат свет, на улицах будут заторы, светофоры погаснут, а вслед за светом перекроют воду и газ. Почему не передали штормовое предупреждение? Но шутки шутками, а надо искать дом этой Татьяны Павловны, а как его найти в такой темноте, когда и номеров не видно и не знаешь, где начало этой улицы.

На заборе мелькнула табличка «сорок девять».

— Значит, дом на другой стороне улицы, — предположил Пушкарев. Проехав еще метров десять, ему пришлось остановиться. Дорогу пересекала глубокая канава, преодолеть которую не было возможности, ходовые качества автомобиля не позволяли. Открыв дверцу и, пытаясь нащупать земную твердь, он опустил левую ногу, как вдруг замер. Холодная жижа медленно обволакивала обувь. Чертыхаясь, резко выдернул ногу, наощупь нашел более твердый участок суши, вышел из машины и направился к забору, подсвечивая мобильным телефоном. Через несколько метров он увидел калитку.

— Слава Богу, номер «пятьдесят». Следовательно, следующий будет под номером пятьдесят два, — решил Пушкарев.

Дождь продолжался и, кажется, еще более усилился.

— Скоро я так промокну, заболею простудой, — пришел в уныние Михаил Андреевич, ощущая все прелести ненастной погоды. Вскоре показалась калитка, а на ней табличка — пятьдесят четыре.

— Наваждение какое-то! Господи! А где же пятьдесят второй? Зря я, что ли, поехал сегодня? Надо было ехать днем, а не в такую темень.

Но решил искать до тех пор, пока не найдет.

— Но где этот дом, будь он неладен? — проклинал Пушкарев минуту, когда согласился на такую авантюру. Пришлось вернуться обратно, к пятидесятому. Вернувшись, решил смотреть более внимательно, а вдруг пропустил, торопясь из-за дождя быстрее найти убежище. Туфли были в грязи, брюки и рубашка уже намокли. Пройдя пять метров, Пушкарев увидел калитку, которую ранее пропустил, что, впрочем, и неудивительно, уж слишком она была незаметна в темноте. Остановившись, потрогал ее рукой. К его удивлению, она была не заперта. Не решаясь сразу войти, Пушкарев стоял и всматривался во тьму, надеясь отыскать ориентир. Может быть, покажется хоть какой-нибудь огонек, хоть отблеск, чтобы путь указать. Но все напрасно. Дождь продолжался. Приоткрыв калитку и наклонившись, он увидел неясные очертания тропинки.

— Что делать? – Раздумывал Пушкарев. — Кричать глупо, никто в такой темноте не откликнется. Пойду по тропинке, должна же она куда-то вывести.

Телефон, как назло, стал меркнуть, заканчивалась зарядка. Пройдя еще несколько шагов вперед, он присмотрелся. Впереди виднелись очертания дома.

— Наконец — то! — произнес Михаил Андреевич с облегчением и, подойдя поближе, увидел на стенке номер, пятьдесят второй. Нашел все-таки!

Ежась от налетевшего вихря, постучал в дверь и прислушался. Тишина.

Дон Кихот Непостоянный

— Неужели нет никого дома в такой час? Не может быть! – с досадой произнес Пушкарев. Еще раз постучал немного сильнее. Опять прислушался. Снова ни звука. Но вскоре послышались чьи-то робкие, неуверенные шаги и испуганный женский голос через дверь спросил:

— Кто там?

— Я от Михаила Ивановича, от Федорчука. Он просил с вами встретиться.

— А кто вы?

— Я адвокат.

За дверью замолчали. Михаил Андреевич взялся за дверную ручку и чуть нажал вниз. Тут почти сразу дверь слегка приоткрылась, и в промежутке показалось женское лицо. В руках женщина держала свечу, и в темноте пламя освещало её лицо.

— Вы от Миши? – встревоженно переспросила она.

— Да! Татьяна Павловна. Федорчук просил с вами встретиться, — нетерпеливо прояснил ситуацию Пушкарев.

— Заходите, — предложила она почти шепотом, — у нас темно, свет выключили.

— Да знаю, — пробормотал Михаил Андреевич, спеша протиснуться в дверной проем и почувствовать крышу над головой.

Бегло оглядев пространство, освещаемое свечой, Пушкарев определил, что он оказался на веранде. Почти все пространство было занято цветами: они стояли на полу, на скамейках, на полках, везде, где только было место. Как только взгляд коснулся хозяйки дома, она вдруг спросила чуть слышно:

— Жив?

— Кто? Федорчук? – удивился Пушкарев. – Конечно, жив, а что?

— Давайте портфель сюда, — смущенно предложила она, протягивая руку к портфелю.

— Нет! Нет! Что вы?! Он же не тяжелый! – начал было сопротивляться Михаил Андреевич. Сопротивление длилось недолго, поскольку Пушкарев, как уже говорилось ранее, проявлял душевную слабость перед хорошенькими женщинами, поэтому в тот момент представлял собою образец галантности и донкихотства.

Чем отличается Дон Кихот Ламанческий от всех остальных дон кихотов? Прежде всего беззаветной любовью к Дульсинеи Тобосской, а также ко всему остальному человечеству. Неизвестно, что творилось в душе нашего идальго, когда он впервые увидел Татьяну Павловну. Может быть, звезды на небе расположились некоторым образом, может быть, на каком-то волшебном игральном столе карты легли как-то по-особенному. Как? Никто и никогда этого не узнает. Это тайна, которую невозможно познать. Но так сложилось в тот вечер после мрачного следственного изолятора, темноты, дождя и слякоти, что Пушкарева невидимыми нитями с неестественной силой стало притягивать к её глазам, к шелковистым волосам, к пушистому халату, ко всему, что окружало его в тот вечер на цветочной веранде.

Слава Сервантесу! Михаил Андреевич был дон Кихотом не Ламанческим, иначе его жизнь закончилась бы трагически и преждевременно. Наш герой был Дон Кихотом Непостоянным, поскольку его сердце принадлежало многим дульсинеям, ибо чаша его сердца было так переполнена любовью, что ограничиваться только одной дульсинеей он не мог. И он готов был отдать каждой из них всю свою любовь, без остатка, до самой капли, до последнего дыхания!

Указанное обстоятельство никоим образом не может затемнить светлый образ нашего героя, поскольку перед каждой Дульсинеей он был настоящим идальго, без страха и упрека. Ненадолго, но зато настоящим. В тот вечер он готов был отдать, почти сразу и не задумываясь, свою жизнь за прикосновение к халату Татьяны Павловны. Если бы в тот момент кто-то предложил бы ему пылкую любовь Дульсинеи из дома под номером пятьдесят два с улицы Марата взамен на немедленную смерть, Михаил Андреевич сразу бы согласился, нисколько не раздумывая.

Пылкую любовь Пушкареву никто не собирался предлагать, поэтому жизнь нашего героя продолжалась самым естественным образом.

Скорее всего, многие бы разочарованно вздохнули, прочитав эти строки и увидев воочию Татьяну Павловну — мол, ничего особенного. Ну, длинные волосы, стройная фигурка, глазки выразительные. Симпатичная. Помилуйте! Разве еще что-то больше нужно было для такого рыцаря, как наш Михаил Андреевич! Нет, конечно! Этого было более, чем достаточно. Действительно! Ничего особенного в ней не было. В тот вечер все было по-особенному, но только для Пушкарева и ни для кого другого.

Завладев наконец-то портфелем, Татьяна Павловна начала выискивать место, куда его поставить. Воспользовавшись моментом, рыцарь с замиранием сердца следил за её движениями. Длинные, густые и волнистые темно-русые волосы, полные и чувственные губы, ямочки на щеках и … глаза. Они поразили рыцаря в самое сердце своей глубиной, к тому же колеблющееся пламя свечи придавало им какой-то таинственный, если не сказать, волшебный блеск. Эти блестящие глаза смотрели так доверчиво, что Михаил Андреевич сразу начал тонуть в этой глубине, безвозвратно и без шанса на спасение. Пушистый домашний халат скрывал ее фигуру, но даже через халат было заметно, да к тому же и воображение ему подсказывало, фигура была совершенной (она была восхитительной!).

— Идемте в кухню, — предложила Татьяна Павловна, — только, пожалуйста, потише, ребенок спит.

Следуя за ней и ощущая шлейф тонкого аромата вкусного мыла и духов, он оказался в коротком, небольшом коридоре, откуда направо угадывалась дверь под портьерой, пройдя несколько шагов, они оказались в маленькой кухне.

— Присаживайтесь, — предложила она, устанавливая свечку на блюдце и усаживаясь за столик.

Пушкарев сел, и встретив вопросительный взгляд, начал:

— Я его адвокат. Дело в том, что против него возбудили уголовное дело. Он в баре подрался с посетителем, разбил ему голову, тот в больнице и умер. Сейчас идет судебный процесс, его обвиняют в умышленном убийстве из хулиганских побуждений, судья арестовала его в зале суда.

Он замолчал, но Татьяна Павловна продолжала глядеть на него, ни слова говоря. Через мгновение смысл сказанных слов достиг её рассудка.

— Не может быть! Как это? — в изумлении воскликнула Татьяна Павловна, вскочив из-за стола. — Не может быть! Вы что?! — прикрыв рот ладонью, она, ошеломленная, смотрела на него широко раскрытыми глазами. — Как это произошло? — не могла она успокоиться.

— Да! К сожалению, это так, Татьяна Павловна, — подытожил Михаил Андреевич. — Сейчас он в следственном изоляторе, очень просил меня встретиться с вами и передать записку, вот она, — с этими словами он протянул свернутый в трубочку лист бумаги.

— Я вначале подумала, что он уехал в командировку или еще куда-нибудь, и попросил вас, — прошептала она, присаживаясь на стул и осторожно беря рукой записку. Взяв, тотчас оставила её на столе. О чем-то задумавшись, Татьяна Павловна молчала, только иногда пальцами слегка дотрагивалась до бумажной трубочки, как бы пытаясь разгадать содержание.

— Как странно все это, — вдруг она заговорила. — Я буквально три дня назад думала, что ничем хорошим Миша не закончит. Он в последнее время пил много и жил в каком-то бешеном темпе, у меня было такое впечатление, что для него один день — это мгновение. И его одержимость, особенно в последнее время, пугала меня.

Татьяна Павловна продолжала говорить, неотрывно глядя на короткий язычок пламени. За окном поднялся ветер, зашумели листья на деревьях, капли дождя медленно стекали по оконному стеклу.

— Все это мне так знакомо. Вот мой муж в последнее время такой же был, все хотел заработать кучу денег. Где потом оказалась вся эта куча? Все торопился, метался, а что в итоге? Ничего. Поэтому, когда вы пришли, я сразу подумала, что случилось самое страшное. Славу Богу, что жив.

Татьяна Павловна отвела взгляд от свечи и, глядя на адвоката, улыбнулась.

— Конечно, это ужасно, но думаю, все устроится с вашей помощью. Правда?

Пушкарев кивнул в ответ.

— А записку читать не буду, я знаю, что там написано. Не-ет! Не буду! – повторила она отрешенно.

— А что же мне ответить Федорчуку? — с недоумением спросил Михаил Андреевич.

— Скажите, что не застали меня дома. Да! Именно так! Вы приехали вечером, как и в действительности, но меня дома не было.

— Как? – не понял Пушкарев.

— Хотите чаю? — вдруг предложила Татьяна Павловна.

— Да, не откажусь после холодного дождя, но при одном условии, — если вы будете настаивать.

— Конечно, буду настаивать! Вам бутерброд с колбасой или с сыром?

— Мне любой подойдет. (Михаил Андреевич продолжал тонуть)

— Хорошо, что вы пришли, а то у меня предчувствие было нехорошее по поводу Миши. Теперь хоть будет ясность.

Она поставила чайник на плиту, присела за стол, подперев голову рукой, и произнесла.

— Я хочу сказать, что Миша очень хороший человек. Он добрый. Так случилось, что у меня муж погиб, — заметив удивленный взгляд Пушкарева, добавила тихо. — Да! Я вдова.

Она на мгновение запнулась, но через секунду продолжила.

— Так вот, муж был работником милиции и кто-то предложил ему отвезти деньги в Киев, то есть в качестве охранника. Перевозили то ли взятку, то ли выкуп, не знаю, но дело было, конечно, сомнительным. Он, не раздумывая, согласился. Муж всегда хотел заработать, поэтому и брался за любую работу. А кто-то про поездку узнал, какие-то бандиты. Денег оказалось много, около миллиона долларов наличными, вот по дороге в Киев их всех и перестреляли: водителя, мужа, кассира. Деньги забрали, вот и все. И осталась я одна с маленьким ребенком, одна в этом городе, без работы, без денег и без мужа. А познакомилась с Мишей, когда дело начали расследовать, он приезжал ко мне домой, допрашивал меня, потом приезжал, чтобы в суд отвезти в заседание. Поймали этих киллеров, осудили их, денег, конечно, не нашли. Но Миша очень тогда помог, нашел мне хорошую работу, потом помогал с покупкой дома и с ремонтом. Он был единственный, благодаря кому я смогла пережить весь этот ужас (она грустно усмехнулась). Правда, и деньгами немного помог. Но помогал без всякой корысти, вы не подумайте ничего. Он делал, ничего не прося и не требуя взамен, просто так. Потом, правда, прошло время, и мы сблизились. Но у него семья, жена, двое детей, и начались наши мытарства. Мы оба измучились от такой жизни. Сначала приходил ко мне иногда, потом все чаще и чаще, потом и вовсе остался у меня. Начали жить вместе, а я вижу, что места себе не находит, к детям его тянет. Их у него двое. Мальчик и девочка. Любит он их сильно, и жить без них не может. Я это сразу поняла. И дети его любят. Я как-то вместе с ним приехала в детский садик, к младшему, к Сашеньке. Несколько дней он не виделся, наверное, соскучился. Я осталась на улице, а он зашел на территорию садика. Мне через забор было видно, как только его заметили, так вся группа к нему ринулась, дети обступили, начали его тормошить, проходу не давали, а он стоял, окруженный детьми, и улыбался так счастливо. Я ни разу такой улыбки у него не видела.

Татьяна Павловна поднялась, взяла чайник с плиты, налила заварки и кипятка в чашки и продолжила.

— А потом он начал пить, вначале понемногу, а потом все больше и больше. Вначале пил, потому что скучал сильно по детям своим, а когда вернулся к жене, тосковал по мне. Я не держала его, даже не пыталась. Потом, правда, иногда ко мне приезжал, видимо, что-то тянуло, но мы уже не жили вместе.

Она опять замолчала, о чем-то задумавшись. Наконец-то решилась.

— Нельзя мне эту записку читать. Я знаю, что там написано, знаю, — вздохнув, медленно проговорила она. — Пишет, что любит меня, хочет видеть, чтобы пришла к нему на свидание. Так всегда было: когда ему становилось плохо, он искал и добивался встречи со мной, ведь жена не пожалеет, а я пожалею и приласкаю, а когда хорошо, бежит к жене и детям. Если прочитаю записку, не смогу не ответить, а раз так, значит, все пойдет по прежнему, по второму кругу. Мы опять вернемся к тому, откуда начали, потом, через время, вновь расстанемся, и так будет без конца, пока обоим до чертиков не надоест такая жизнь. А я так не хочу. Мне нужна другая жизнь. Ведь как получается? Только в моей жизни начинает что-то складываться, как все сразу же и заканчивается, причем трагически. Не успеешь полюбить, как все уже в прошлом. Я влюбляюсь медленно, не спеша, — грустно улыбнулась Татьяна Павловна. — Это вы вечно торопитесь, хотите, чтобы все было сразу, немедленно, а мне некуда спешить, я хочу наверняка, на всю жизнь, но как только начинаю любить, так все теряю, любовь заканчивается и … все. И снова остаюсь одна … со своим отчаянием. Я пока хочу пожить одна.

Замолчав, она с тяжелой грустью повторила. — Хочу пожить одна.

— Может, все-таки прочитаете: — взглядом показывая на записку, предложил Пушкарев.

Она отрицательно мотнула головой и, взяв записку, осторожно поднесла к свече. Оба, как зачарованные, глядели на маленькие язычки пламени, съедавшие клочок белой бумаги. Через мгновение на блюдце осталась горсточка пепла.

Пушкарев сидел за столом и мучился. Ему хотелось сказать своей случайной слушательнице так много, что мысли путались и перемешивались в голове. Ах! Как ему хотелось говорить о заоблачном плесе, дыме сирени и о том чувстве, которое невозможно выдержать и поэтому хочется умереть (от любви и печали!). Как ему хотелось вскочить, обнять её обеими руками и прижать к груди, заслонив от всех житейских невзгод и бурь. В полумраке темные глаза Татьяны блестели, отражая огонек свечи, а грудной голос волновал и проникал в самые отдаленные закоулки его души.

Пушкарев не удержался: — Вы красивая!

— Да, красивая, — вздохнув, грустно согласилась Татьяна Павловна. — Только без толку все это. Что мне от моей красоты? Красота, знаете ли, может принести счастье женщине, а может и одни несчастья. Как повезет.

— Нет! – вдруг вырвалось у Пушкарева.

— Да! – почти шепотом возразила Татьяна, — красота моя ничего хорошего не прибавила, а счастье мое родить я могла и без неё. Вы лучше расскажите про Мишу, — прервала она свою исповедь.

— Да что рассказывать! — с неохотой согласился Михаил Андреевич. — Наотрез отказывается признавать вину, говорит, что не причастен. Категорически. Странно даже. Он же уже не мальчик, ведь следователем проработал восемнадцать лет, а продолжает одно и то же твердить – «это не я!». Конечно, можно ему и посочувствовать: с таким следственным стажем оказаться в тюрьме в качестве обвиняемого в убийстве — хуже не придумаешь. Вот если бы его обвиняли в получении взятки, тогда он в тюрьме выглядел бы естественно. Ну, это можно было бы, по крайней мере, понять. Но убийство из хулиганских побуждений! Хм … впрочем, возможно, это было причинение тяжких телесных повреждений, от которых в больнице этот несчастный умер, но все равно, это понять трудно. Но он продолжает настаивать на своей дурацкой позиции, что он, будучи в баре, вдруг побежал на улицу, завидев через витрину своего знакомого, и тут же столкнулся с потерпевшим. Оба упали, он оказался сверху, а Резун с открытой черепно-мозговой травмой снизу. Потом, правда, признает, что потерпевшего избили, но он здесь не при чем. Все эти фантазии попросту вредны и пользы от них не будет. Обстоятельства дела таковы, что не нужно выдумывать, изворачиваться и лгать, а наоборот, надо говорить правду. В итоге, я убежден, будет положительный результат. А Федорчук полагает наоборот, видите ли, ему лучше знать, как надо защищаться от обвинения в уголовном деле. Его позиция совершенно неправильная, глубоко ошибочная и может причинить только ему вред, поэтому моя неотложная задача на сегодняшний день — наладить с ним контакт и постараться его переубедить.

— Постарайтесь! Пожалуйста! — попросила она, выслушав рассказ адвоката с необыкновенным вниманием.

— Я-то, конечно, постараюсь, но согласитесь, Татьяна Павловна, человек, восемнадцать лет проработавший в этой должности, то есть не два, не три, ни пять лет, а во-сем-над-цать!.., должен все понимать и без моей помощи. Ведь судебно-медицинская экспертиза установила: телесные повреждения, от которых наступила смерть, исключаются от падения на пол, поскольку были причинены тупыми предметами, которыми могли быть кулаки или обувь. Все очевидцы на допросах утверждали, что именно он наносил потерпевшему удары руками и ногами. Нет! Михаил, конечно, разумом понимает все прекрасно, но ничего поделать с собой не может.

— Может быть, еще раз … объяснить ему? — умоляюще предложила Татьяна Павловна.

— Нет! – с усилием ответил Пушкарев. — Объяснять и уговаривать не буду, сам должен все понимать. Что ж! Мне говорить, чтобы он признал вину? Увольте! Я как-то намекнул, так он в ответ заявил – «что вы меня «грузите»?!». Видимо, посчитал меня пособником следственных органов, хотя не так давно сам был следователем. Для меня главное – это доверие подзащитного, а когда доверия нет – пиши пропало! Вот и все. Нет, я так не буду. Он сам должен к этому прийти. Но есть возможность помочь ему.

— Как? – почти в отчаянии воскликнула Татьяна Павловна.

— Это долго рассказывать, боюсь, не поймете с первого раза. Но вкратце скажу — следователь допустил грубую ошибку, он поверхностно провел расследование, не вникая в суть, то есть выполнил все основные формальности и направил дело в суд. Когда я стал разбираться, начала складываться другая картина, и мне кажется возможным квалифицировать его действия по другой статье, которая предусматривает более мягкое наказание. В этом случае дело могут прекратить по амнистии, и Федорчук может выйти на свободу. Но для этого, как минимум, необходима искренность, его раскаяние, понимание всех этих обстоятельств. К сожалению, на сегодняшний день слышу от него только одно – «я не убивал!». Сложилось такое впечатление, что он боится вслух сказать — человек умер от его ударов. Он даже себе не может признаться, что потерпевший погиб из-за него. Представляете?

— Ну как же так? – не поверила Татьяна Павловна.

— Да, это так, как ни парадоксально это звучит в отношении бывшего следователя. Знаете, что меня поражает больше всего? Человек, от рук которого погиб человек, не может произнести – «я убил!» Не может и все! В моей практике было много дел, связанных с убийствами, и знаете, никогда не слышал, чтобы подсудимый так говорил. Почему? Не знаю, но как бы у них язык не поворачивается, что ли, не выговариваются такие слова. Они, знаете ли, какие-то очень страшные. Даже самый отъявленный злодей, в котором и человеческого ничего не осталось, и тот не скажет «Я убил!». Когда подсудимые дают суду показания и только-только доходят до самой сути, тут как-бы заклинивает человека, и он старается подобрать другое слово. Как обычно бывает в уголовных процессах. Суд задает подсудимому вопрос, признает ли он себя виновным? Тот отвечает: — «Да! Признаю!». В чем? В ответ подсудимый никогда не скажет: «Признаю, что убил». Нет! Он произнесет другое: «Совершил преступление по такой-то статье», или еще проще: «Признаю». А слово «я убил» не скажет. Да что там говорить! — воскликнул Пушкарев. — Сами-то попробуйте вслух сказать, никогда не скажите!

— Да уж пожалуй, — согласилась Татьяна Павловна.

— Ну ладно вы, а вот, буквально три месяца назад суд приговорил одного киллера к пожизненному лишению свободы. Он, испытывая потребность в деньгах для игры в игровые автоматы (была у него такая страстишка), по заказу убивал людей. Ему убить человека — что муравья раздавить ногой. Так даже он не смог сказать этого слова, а за ним числилось убитых душ двенадцать, если не больше, и самое главное, все эпизоды признал, ничего не отрицал. О своих деяниях говорил на суде по-разному: «Сделать работу, сделать человека, убрать, завалить», ну там, и другие были выражения, но ни разу не сказал – «Я убил!». Подсудимого же не могут заставить подбирать выражение, как говорить и что. Он высказывается, как ему заблагорассудится. Слово-то действительно непростое, мистическое. Знаете, Татьяна Петровна! Самое поразительное и удивительное в этом, что у подсудимых пропадает инстинкт самосохранения. Мне иной раз кажется, вот если скажет подсудимый вслух «Я убил», — останется в живых, а если не скажет, тогда ожидает его несоизмеримый срок лишения свободы, как говорится, казнь неминуемая, но все равно, невзирая ни на что, не скажет: «Я убил». Будет идти на эшафот, на костер, под расстрел – все равно не скажет. Мистика здесь, потому что если человек нарушает нравственный, вечный закон «не убий», он оказывается за гранью, на краю пропасти. И слово это – «я убил» — обладает какой-то магической силой, нечеловеческой.

«И выпала злая доля!»

Небеса как будто опрокинулись. На улице начался настоящий потоп. Капли с шумом разбивались о стекло, раскаты грома и сверкание молнии сотрясали пространство. Под напором ветра резко открылась форточка, и в кухню ворвался влажный воздух, чуть не погасив свечу. Татьяна Павловна вскочила и, закрыв окно, вновь уселась и нетерпеливо произнесла.

— Продолжайте, Михаил Андреевич! Вы так интересно говорите!

Польщенного Пушкарева уговаривать долго не пришлось, и он продолжил.

— Почему-то сейчас вспомнил про одно дело. Помню, как пришлось мне в области, в одном крупном районном центре, лет двенадцать назад (до отмены смертной казни) защищать молодую женщину, обвиняемую в убийстве. Было ей около тридцати, работала продавщицей в киоске, проживала в собственной однокомнатной квартире, правда, ни детей, ни мужа не имела, сожительствовала, пила, но в меру, пьяницей не была. То есть, по всем меркам особо не выделялась. Хотя две судимости имела, но так, по мелочёвке, то из магазина комплект нижнего белья стащит, то пудру с тушью.

— Ой! – вдруг спохватилась Татьяна Павловна. — Может быть, еще чаю?

— С благодарностью приму сию чашу от Вас! – несколько витиевато ответил Пушкарев (по ходу освоения пространства освоения незнакомой ему кухни Михаил Андреевич немного осмелел).

Вскочив из-за стола, Татьяна Павловна принялась готовить. Наблюдая за чайными манипуляциями, Михаил Андреевич еле скрывал удовольствие во взгляде по очень простой причине – ему было тепло и хорошо.

— Ну, продолжайте! – потребовала вновь Татьяна Павловна, продолжая хлопотать возле плиты.

— Так вот! – начал было Михаил Андреевич. — Жила в этом городе семья: муж, жена и дочь, девочка лет двенадцати. Семья была дружной и обеспеченной, а по местным представлениям, и вовсе состоятельной. Мать работала в крупной фирме, часто ездила за границу, муж был директором элеватора в районе. Родители души не чаяли в своем ребенке, девочка была одаренной, способности у нее были к танцам, и в школе училась всем на удивление. Девочка в любви росла, была веселой и приветливой. В общем, семья была как образец, как земное олицетворение счастья. Многие завидовали им, но врагов не было, да и откровенных недоброжелателей тоже.

Наступил день, когда выгнали продавщицу с работы за какую-то мелкую провинность. Осталась она без работы и без денег, а вскоре и сожитель от нее ушел к другой. Дело было давнее, в самом начале того времени, когда стали похищать детей с целью выкупа. Об этом и по телевизору сообщалось, и в газетах часто писали. И ничего умнее она не придумала, как украсть ребенка из какой-нибудь состоятельной семьи и потребовать от родителей выкуп, может, тогда, полагала она, сожитель и вернется. Недолго думая, сделала свой выбор (видимо, знала про эту семью).

Михаил Андреевич отпил из чашки небольшой глоток чая и через мгновение произнес.

— Как говорится, жребий был брошен и выпала злая доля. Как-то пришла она к школе, дождалась окончания уроков и, завидев девочку, подошла к ней и сказала: «твою маму милиция забрала, и она просила встретить тебя после уроков, чтобы у меня в квартире дождаться. Она плакала, очень просила тебя послушаться», — убеждала злоумышленница ребенка, — «и еще мама велела передать, как только в милиции все выяснится, она сразу же вернется за тобой». Девочка очень испугалась, поэтому сразу же и поверила. Как же не поверить, если мама в беде?! Подружки стояли, молча наблюдая за всем происходящим. Потом, как будто очнувшись, помчались к матери на работу, нашли её и рассказали, перебивая друг друга, что дочку какая-та страшная тетка увела куда-то. Мать, почуяв неладное, встревожилась, прибежала к школе, начала искать. Потом подняла на ноги всех родственников и друзей. Ближе к вечеру в милицию примчалась, но люди в мундирах начали успокаивать, ничего, мол, страшного не произошло, девочка никуда не денется, найдется, наверное, просто пошла погулять.

Приведя ребенка к себе домой (квартира рядом со школой была), та открылась ей, что хочет деньги получить от родителей, поэтому и украла её. Начала предлагать написать записку, мол, какую сумму и где оставить. Девочка наотрез отказалась, та начала ее заставлять, даже самогонку пыталась насильно влить в рот, чтобы вынудить написать, но не получилось. Девочка стойкой оказалась, сопротивлялась из последних сил (за свою маму готова была жизнь отдать!). Начала кричать, та ее подушкой накрыла, чтобы крики соседи не услышали, но не рассчитала, а ребенок возьми и задохнись под подушкой. Перепугавшись, она вообразила, что девочка умерла (хотя признаки жизни еще были, в глубоком обмороке была, как потом экспертиза установила), и чтобы отвести подозрения, инсценировала изнасилование бутылочкой от «Пепси». Это еще живой-то девочке! Когда стемнело, трупик вынесла из квартиры и выбросила в мусорный контейнер возле дома, потом вернулась и легла спать. Рано утром дворничка обнаружила страшную находку. Сразу же милиция примчалась, применили служебную собаку, которая сразу привела к дверям квартиры. Все тут же и обнаружилось.

— Боже мой! — не удержавшись, прошептала Татьяна Павловна, присаживаясь за стол и почти затаив дыхание. — Какой ужас!

— Так вот! — продолжал Михаил Андреевич. — К чему я об этом рассказываю? Доказательств вины было столько, что хватило бы еще на два уголовных дела. Я не буду перечислять, но все, буквально все: отпечатки пальцев, бутылка со следами крови, лист бумаги, ручка и все остальное изобличали ее полностью. Она не признавала свою вину и все отрицала. Но не потому, что надеялась — ей поверят, сразу же освободят и она уйдет домой, в свою квартиру. Разумеется, такое напрочь исключалось, это было невозможным. Ну ладно, в первые дни еще можно было надеяться, что поверят, ну а потом как? Когда уже все стало таким очевидным, что другое невозможно было представить. Все равно продолжала настаивать на своей невиновности. Вначале мне казалось, что она надеется на чудо, но со временем понял, в чем дело.

Пушкарев замолчал, о чем-то задумавшись.

— В чем же? – напомнила Татьяна Павловна.

— Она от страха не могла признать свою вину, что своими руками убила ребенка. Она придумала версию и ухватилась за неё, как за последнюю соломинку, и все время твердила: — «Это не я!». Скорее всего, даже самой себе боялась признаться. Знаете, почему? Потому что для человека почти невозможно произнести: «Я убил!», и она боялась этих слов больше, чем собственной смерти. Я вспоминаю … — начал было Пушкарев, но тут его перебила Татьяна Павловна, вставая из-за стола.

— Постойте! Схожу посмотрю, как малыш мой спит, минуточку, пожалуйста, подождите, — попросила она, неслышно выходя в другую комнату.

Михаил Андреевич огляделся. Кухонька была маленькой, но уютной, все блистало чистотой. Страшно хотелось курить, но, сколько он не осматривался в поисках пепельницы, было очевидно, что никто здесь не курит. Оставшись один, тут же вспомнил про чай. В горле пересохло: взяв чашку с чаем, залпом выпил.

Капли дождя продолжали биться об стекло, свеча на столе догорала. Михаил Андреевич согрелся, и уходить категорически не хотелось. Он смотрел в темноту за окном и чувствовал, как нежность волнами поднималась в его сердце.

Через минуту Татьяна Павловна вернулась. Запахнув халат плотнее, она уселась напротив и, подперев голову ладонями, попросила:

— Продолжайте, пожалуйста.

— Вначале мне было очень тяжело, потому что зал был полон родственниками и знакомыми семьи, потерпевшей от бедствия. А что мне делать? Как здесь защищать? Ведь обвиняли обоснованно, и её причастность была очевидной. Вы, быть может, считаете по-другому? — воскликнул Пушкарев, заметив недоверчивый взгляд Татьяны Павловны, — она была ненормальной? Душевнобольной? Не-ет! Голуба моя! Нормальной её, конечно, язык не повернется назвать, но с душевным здоровьем все было в порядке. Я-то видел, она все прекрасно осознавала. Эксперты — психиатры никаких отклонений не обнаружили. На суде она говорила, что вдруг случился у нее какой-то новый сожитель, якобы трижды судимый. Он, мол, и предложил девочку украсть и получить выкуп. Под угрозами ей пришлось подчиниться, но к девочке она не прикасалась, душил и мучил сожитель. Когда все закончилось, той же ночью он ушел в неизвестном направлении. Но и эту версию, совершенно неправдоподобную, проверили самым тщательным образом, весь городок перевернули вверх дном. Стало очевидным — все это выдумки. Никого, кроме нее и несчастной девочки в квартире не было. Я пытался выяснить, когда общался с подзащитной, когда же ей пришла мысль похитить ребенка. Она рассказала мне в двух словах: сначала пыталась прогнать саму мысль об этом, а она все возвращалась и продолжала искушать. Мол, будут деньги, вернется сожитель, соседки не будут злословить, что одна осталась, без мужика. Понимаете ли, в чем дело? Если у человека в душе много добра, тогда ничто не может его заставить совершить такой тяжкий грех, как убийство невинной души. А вот если в душе человеческой очень мало добра, вот тогда зло находит для себя почву, прорастает корнями, как дичка (sik!). А потом эта мыслишка превращается в навязчивую идею, от которой уже не спастись.

Все это время, рассказывая про давнишнее дело, Пушкареву не давала покоя одна мысль. – Зачем? Зачем я рассказываю? Дело-то ведь ужасное, нечеловеческое, а я во всех подробностях! Нет, чтобы рассмешить, рассказать что-нибудь веселое, остроумное, а я про смерть, про кровь, про убийство невинной души! Еще на ночь глядя!

Но слово уже было сказано, остановиться Михаил Андреевич не мог, поэтому продолжал.

— Только после всех судов, когда я с ней встретился в последний раз для составления прошения о помиловании, она рассказала мне в двух словах, и то неохотно. Все понимала, а произнести «Я убила!» — так и не смогла. Под угрозой смерти …и не могла. Получается так, что страх этих слов сильнее страха смерти. Во как! Представляете! Я вам скажу больше, Татьяна Павловна.

В этот момент Михаил Андреевич сам пришел в некоторое изумление.

— Если бы она прислушалась ко мне, может быть, все было бы по-другому. По крайней мере, была надежда. Она боялась даже себе признаться, поэтому и выдумала свою версию. Я кричал ей: «Если хочешь спасти жизнь свою, расскажи, как было на самом деле!» … Нет! Не могла! Даже под страхом смерти! Ничего не сказала, не призналась, а продолжала настаивать на своем. Казалось, ну что здесь такого, просто взять и повиниться. Ну, а вдруг бы признание сыграло свою роль, ведь это был последний шанс, другого уже не будет никогда, а получается так, что вслух сказать «я убила» так и не смогла. Слово-то страшное, до такой степени жуткое, что страшнее смерти собственной. Это все равно, что… — запнулся на мгновение Пушкарев. — Так вот, — продолжил он после небольшой паузы, — это можно сравнить с тем, когда человек подойдет к краю пропасти бездонной, к страшной бездне и осторожно заглядывает вниз. И только посмотрев, как сразу же в ужасе и пятится назад, а глубина жуткая, такая, что аж дух захватывает. Вы когда-нибудь приближались к краю пропасти? — вдруг спросил Михаил Андреевич.

— Я высоты боюсь, — быстро ответила Татьяна Павловна и сразу же спросила: А Вы?

— Я?! – Пушкарев задумался. – Один раз, в Крыму, на Ай-Петри. Подошел к обрыву и сразу же почувствовал, как меня тянет разбежаться и прыгнуть. Еле сдержался, чуть отошел от края, лег на землю и подполз. Так и лежал на животе и смотрел. Долго, долго…

— И что же?

— Странные чувства ощущал, волнующие! Очень хотелось прыгнуть в неё! Вот прыгну в пропасть, и все и закончится. Все мои сомнения, душевные проблемы, короче, всё ликвидируется, и наступит для меня покой. Вечный покой! Как же мне хочется покоя?! – не выдержал Михаил Андреевич. — И тут же я почувствовал… Знаете, что? – с любопытством глядя на Татьяну Петровну, воскликнул Пушкарев.

Ресницы взмахом крыла ответили: «Что же?».

— Она рылась во мне, копошилась в душе!

— Кто? – прошептала Татьяна Павловна.

— Пропасть! Бездна! Так манила! – с трудом сдерживая смех, таким же шепотом ответил Пушкарев. – Но шутки шутками, а вопрос стоит. Почему так тянет броситься? Пропасть — это черта между бытием и небытием. Ведь так тянет пройтись по черте между ними! Иногда и перейти … хочется. А как только отойдешь от края, так сразу же волнение и проходит. Так вот, — продолжил уже серьезным тоном Михаил Андреевич. — Другой, хоть и ужаснется, но наберется решимости, зажмурится, разбежится изо всех сил, и перепрыгнет. Невесомость продолжается буквально доли секунды и человек, еще в полете, внезапно для себя вдруг начинает осознавать, что под его ногами не бездна, а твердь, и ра-а-аз! … Он уже стоит на земле, а пропасть позади. «Спасен! Спасен!» — кричит душа от радости и восторга. Господи! Почему дела твои неисповедимы?!

— И что с ней?

— … Расстреляли.

Огонек свечи трепетал и колебался, отбрасывая причудливые тени. Они, задумавшись, сидели в полной тишине, боясь пошелохнуться, и погруженные в пламя, неотрывно глядели на догорающую свечу.

За окном продолжался дождь.